Три часа ночи. Или утра.
Скрипящие ступени, потертый половик, на подоконниках патефоны, старые игрушки на полках, старый телевизор на камоде, и фотографии на щербатых выбеленых стенах, тоже старые-старые: томные лица, дамы в шляпках, черно-белая одухотворенность. Лампы под обажурами, неверный, нервный свет. Не хватает только пыли. Вековой. Так пахнут книги и старая посуда.

Мужчина напротив. Очень мерзкий. До тошноты. В ярко-желтом костюме гонщика, безупречно пошлое лицо. Нет не лицо. Ебало. Он похож на престарелого педика, которому ничего другого не остается, как сувать банкноты в трусы подросткам, чтобы они позволили себя потивкать на провонявшем спермой диване. Да-да, он был именно педиком. Он обнимал юношу, он лобзал шею и уши юноши. И меня тошнило, потому что не было во всем этом нежности любовников, которой любуешься чрез прищур. Слишком громко, слишком манерно, всего чересчур. Поэтому я смотрела на них в открытую, и сглатывала тошноту глинтвейном.

Потом мужчина подошел к пианино и заиграл. И опять было слишком. Слишком прекрасно для этих томных лиц, тоскующих по пыли, для этих старых книг и скрипящих половиц. Слишком роскошно для этого расстроенного пианино. Я закрыла глаза и слушала...

А внутри клокотало от отвращения к себе, потому что позволил себе насладиться вопреки тошноте, потому что всегда-всегда приходится признавать, что слишком слаб, чтобы придерживать какой-то четкой линии. Потому что в любой момент отвратительный пидор может заиграть Чайковского и ты совершенно запутаешься в себе.