Перечитываю "Пикник на обочине" (до 9 февраля не учимся, делать нечего... ).
Одна из самых любимых книг; очень уж нравится мне эта история. :D Реалистическая фантастика, так можно было б назвать жанр. Хорошо Стругацкие пишут, красиво, задевает струны.
Поэтому мои рассказики на прозе.ру и валяются, и ни в каком другом месте! ;) :D

И тут я ему выдал.
-Господин Алоиз Макно! - говорю. - Все правильно. Городишко наш - дыра. Всегда дырой был и сейчас дыра. Только сейчас, - говорю, - это дыра в будущее. Через эту дыру мы такое в ваш паршивый мир накачаем, что все переменится. Жизнь будет другая, правильная, у каждого будет все, что надо. Вот вам и дыра. Через эту дыру знания идут. А когда знание будет, мы и богатыми всех сделаем, и к звездам полетим, и куда хочешь доберемся. Вот такая у нас здесь дыра...
На этом месте я оборвал, потому что заметил, что Эрнест смотрит на меня с огромным удивлением, и стало мне неловко. Я вообще не люблю чужие слова повторять, даже если эти слова мне, скажем, нравятся. Тем более что у меня это как-то коряво выходит. Когда Кирилл говорит, заслушаться можно, рот забываешь закрывать. А я вроде бы то же самое излагаю, но получается как-то не так. Может быть, потому, что Кирилл никогда Эрнесту под прилавок хабар не складывал. Ну ладно...
Тут мой Эрни спохватился и торопливо налил мне сразу пальцев на шесть: очухайся, мол, парень, что это с тобой сегодня? А востроносый господин Макно снова лизнул своего бурбону и говорит:
-Да, конечно... Вечные аккамуляторы, "синяя панацея"... Но вы и в самом деле верите, что будет так, как вы сказали?
-Это не ваша забота, во что я там на самом деле верю, - говорю я. - Это я про город говорил. А про себя я так скажу: чего я у вас там, в Европе, не видел? Скуки вашей не видел? День вкалываешь, вечер телевизор смотришь, ночь пришла - к постылой бабе под одеяло, ублюдков плодить. Стачки ваши, демонстрации, политика раздолбанная... В гробу я вашу Европу видел, - говорю, - занюханную.
-Ну почему же обязательно Европа?..
-А, - говорю, - везде одно и то же, а в Антарктиде еще вдобавок холодно.
И ведь что удивительно: говорил я ему и всеми печенками верил в то, что говорил. И Зона наша, гадина стервозная, убийца, во сто раз милее мне в этот момент была, чем все ихние Европы и Африки. И ведь пьян еще не был, а просто представилось мне на мгновение, как я весь измочаленный с работы возвращаюсь в стаде таких же кретинов, как меня в ихнем метро давят со всех сторон и как мне все обрыдло и ничего мне не хочется.

И сдается мне, что не только в маленьком Хармонте такая картина, да и в Москве. И не про посещение это, а про жизнь, про наше существование.