грустно

наверное. ищу что-то, что-то нахожу. радуюсь от того только, что нашёл. когда найду что-нибудь весёлое, я скажу тебе.

checkoff, да не обязательно, мне и грустное нравится

Мама связала мне тёплый свитер. Возьми сынок, в дороге может быть холодно. А мне холодно так, что свитер тут вряд ли поможет, холодно изнутри. Пропахший потом, размера на два меня больше. Такой, что можно запутаться в рукавах, такой, что можно, свернувшись клубком, спать в нём под открытым небом. Слегка мешковатый, серый с зелёным. Прилипла травинка на локоть, и близорукий муравей безнадёжно заблудился в плетении.

Я не умею ездить на велосипеде, всё время заваливаюсь на бок, лежу. Смотрю, как крутятся большие колёса, и всё думаю, – откуда у меня велосипед? Раз свитер от матери, то велосипед, логически рассуждая, – от отца?

дома... ждут...

дома... дома ты можешь
ехать бесконечно долго
на бешенной скорости
и всё равно оставаться дома

а девочки похожие на мальчиков
мальчики похожие на девочек
они никогда не вернутся домой
им некуда возвращаться
и это не ты их, а они тебя ждут
ждут...

здорово

спасибо. как-то всё ещё неопределённо всё. подождём, пока никотин не выйдет из организма окончательно...

checkoff, *смотрит на часы*
все будет

...а пока есть задумка по главе роман дилана томаса "приключения со сменой кожи" перепечатывать и выкладывать здесь... не помню, говорил ли я тебе, но я обожаю перепечатывать понравившееся, этим я как бы присоединяюсь к нему глубже, чем просто читая. роман небольшой, листов на восемьдесят...

checkoff, будет интересно почитать.
Клево) думаю да, становишься ближе ко всему этому... тоже так делала, но не целиком, а только части... правда частями они теряют все очарование

Дилан Томас
ПРИКЛЮЧЕНИЯ СО СМЕНОЙ КОЖИ
Роман. Пер. с англ. Э. Новиковой

1. Удачное начало

1

В то раннее утро, в январе 1933 года, на всей улице не спал только один человек, но из всех он был самым тихим. Назовём его Самюэль Беннет. На нём была мягкая фетровая шляпа, которая лежала рядом с кроватью на случай, если два взломщика – мужчина и женщина – вернутся за оставленной сумкой.

В полосатой пижаме, тесной под мышками и разорвавшейся между ног, он босиком спустился по лестнице шестикомнатного дома своих родителей и открыл дверь в столовую. В комнате стоял резкий запах вечерней отцовской трубки. Окна были наглухо закрыты, шторы задёрнуты, задняя дверь заперта, и взломщице-ночи неоткуда было пробраться. Вначале он беспокойно вгляделся в знакомые мерцающие углы комнаты, как будто опасался, что члены семьи тихо сидят здесь в темноте, затем зажёг от свечки газовую лампу. Его глаза, всё ещё полные сном о недоступных женщинах и собственном грехопадении, слипались, но он разглядел, как спит перед остывшим камином Тинкер, шпиц со старушечьим личиком, а стрелки каминных часов – под чёрное дерево, с парой гарцующих лошадей – показывают без пяти два. Он замер и прислушался к звукам в доме: бояться было нечего. Семья наверху безмятежно сопела и похрапывала. Он слышал, как в кладовке под портретами драматических актёров с автографами и возбуждающими зависть свадебными фотографиями подруг спала сестра. В самой большой спальне с окнами на поле, называемое задним, отец во сне просматривал счета за месяц, а мать шуровала в бесчисленных кухнях. Он закрыл дверь: теперь его никто не побеспокоит.

Но все звуки мёртвого или спящего тёмного раннего утра, глубокое дыхание трёх невидимых родственников и шумная старая собака могли перебудить соседей. К тому же шипение газовой лампы могло привлечь к его присутствию в столовой в этот час внимание миссис Проберт, соседки, похожей на козлицу в ночной рубашке и с бигуди на бодливой голове, её франтоватого сына-торговца с вытатуированной на растущем животике часовой цепочкой и туберкулёзного жильца с раскрытым зонтом и тазом в руках. Волны дыхания спящей семьи могли докатиться дома напротив и выгнать наружу Бакстеров. Он убавил газ и постоял минуту под часами, прислушиваясь к спящим и представляя миссис Бакстер выбирающуюся из своей вдовьей постели в траурной набедренной повязке.

Вскоре её изображение погасло, и, недовольная, она снова забралась под одеяло к своему верному зеркальцу; все предмет постепенно вернулись на привычные места, как только он перестал бояться, что эти знакомые ему с рождения незнакомцы проснутся и спустятся с кочергами и свечками вниз.

А вот и нескончаемая лента моментальных снимков матери, прислонённая к вазе на подоконнике. Фотограф из-под чёрного покрывала снял её на Чэпл-стрит и проявил снимки, пока она разглядывала термосы и курительные принадлежности в витрине ближайшего магазина, желая доброго утра хозяйственным сумкам, выходным дамским костюмам и шляпкам в форме цветочного горшка или ночной вазы на аккуратно завитых головах. Она шла вниз по лестнице, мимо витрин, полная, спокойная, уверенная, погружённая в свои заботы, сжимая сумочку и сторонясь домохозяек, изнемогающих под тяжестью кошёлок с провизией на целю неделю, заглядывая в зеркальные двери мебельных магазинов.

«Ваши фотографии готовы». Увековеченная в мгновении, она всегда теперь идёт за покупками меж хрустальной вазой с искусственными цветами и коробкой со шпильками, винтиками, пуговицами, пустыми флакончиками от шампуня, катушками, липучкой для мух и сигаретными пачками. Без малого в два часа ночи она торопилась по Чэпл-стрит на фоне фетровых шляп и непромокаемых плащей «барберри», движущихся навстречу друг другу, зонтов, раскрытых месяц назад с первыми каплями дождя, размытых лиц, которые никогда не будут узнаны, и призраков в торговом центре раздавшегося, словно затонувшего, города. Он почти слышал, как стучат по трамвайным рельсам её туфли. Он почти видел круглый металлический значок «Общества миссис Россер» под пастельным шёлковым шарфом и бабушкину камеею в вырезе малинового вязаного джемпера.

Раздался звон – часы пробили два. Самюэль протянул руку Ии взял плёнку – полоску снимков. Затем он порвал её на кусочки. Мёртвое, спокойное лицо матери полностью уцелело на одном клочке, и он разорвал его на щёки, глаза и подбородок.

Шпицу приснился кошмар, и он зарычал, оскалив зубы. «Лежать, Тинкер. Спи, малыш». Он сунул обрывки в карман пижамы.

На камине возле часов стояла фотография сестры в рамке. Он уничтожил её одним движением, разорвав застывшую улыбку и скомкав стриженую головку, он отправил к чертям женскую школу с длинноногими новичками в чёрных штанишках; девчонки с мускулистыми ногами, которые прыскали в ладошку, пробегая через ворота, когда он шёл мимо, были разодраны в кармане его пижамы; они исчезали в подъезде и ложились по частям напротив его сердца. Стенли-роуд, где находится женская школа, никогда больше о нём нее узнает. «Иди к чёрту, Пегги, – прошептал он сестре. – Со всеми своими стройными длинными ножками, с танцами для юных либералов, с дружками, которых ты приводила к нам на воскресный ужин, и Лайонелом, с которым ты целовалась в подъезде. Теперь он юрисконсульт. Когда мне было одиннадцать, а тебе семнадцать, я слышал из своей спальни, как ты играла «Пустынную песню». Все люди мира остались внизу».

Большинство исторических листков на столе было уже исчёркано и загублено фиолетовыми чернилами отца. Куском остывшего угля из камина Самюэль исчёркал их ещё аз, с силой надавливая на уголь поверх аккуратных исправлений, прорисовывая на полях ноги и груди, замазывая имена и даты. История лжёт. Взять хоть королевы Елизавету. Так – продолжаем, – теперь вот Эллис Филипс: её надо засунуть в кустарник. Она была дочкой директора школы. Или взять старого Беннета и прогнать его по коридорам, набить ему рот юбилейными датами, облить чернилами его крахмальный воротничок и забить зубы – глубоко назад – в его чопорную лысую нудную башку, использовав при этом его собственную указку Дам-по-рукам. А ещё хорошо бы пропустить мистера Николсона через его теллуровую кислоту – пока у него фалды не отваляться, и сказать мистеру Парсону, что его жену видели выезжающей из «компаса» на закорках у пьяного матроса, с заткнутыми за подвязки купюрами. Ей-богу, правда, это же уже История.

На последнем листке он несколько раз написал своё имя под гигантским трёхногим, но булавочным таким человечком. На верхнем листке он не начёркал ничего. На первый взгляд не было никаких следов вмешательства. Затем он выбросил уголь в камин. Облачком взвилась зола и опустилась на спину шпицу.

Если бы он закричал теперь в потолок, в тёмный кружок от лампы, в трещины и линии, образующие всегда одни и те же лица и фигуры – двух бородатых мужчин, гонящихся за зверем по кромке горы, и коленопреклоненную женщину с лицом, опущенным до земли («Придите и посмотрите, как Самюэль Беннет разрушает дом своих родителей на Мортимер-стрит за Стенлиз-Гроув!») – ему никогда бы не позволили вернуться. Миссис Бакстер (только задумайтесь над этим под своими холодными простынями), мистер Бакстер, ходивший на службу в Харбор-траст», тоже никогда не вернётся. Миссис Проберт Чеснатс, ваш козёл ускакал, оставив в постели волосатое пространство; а мистер Белл, снимающий комнату, всю ночь кашляет под своим зонтом; и ваш сын не может уснуть, он всё пересчитывает мужские получулки номер три и одиннадцать-три, перепрыгивая при этом через отброшенные одеяла. Самюэль беззвучно кричал: «Приходите и посмотрите, как я уничтожаю улики, миссис Россер, выгляньте из-под вашей сеточки для укладки волос».

Я смотрел на раздевающуюся тень на шторах, стоя под фонарным столбом у молочного магазина, и вы скрылись под навесом и появились снова – стройная, чёрная и с горбом. Я – единственный посторонний на Стенлиз-Гроув, кто знает, что вы – чёрная женщина с горбом. Мистер Россер, женатый на верблюдице, и все вы – психи за опущенными шторами, – придите посмотреть, как я бесшумно бью фарфор, чтобы никогда большее сюда не возвратиться.

«Тише, – сказал он себе, – во разошёлся».

Он открыл дверцу серванта с фарфором. Самые лучшие в мире тарелки сияли рядами, ива возле заросшего замка, корзины цветочков, венчающие увитые фруктами и цветами цитаты из Библии. Одну полку загромождали супницы, другую – салатницы, полоскательницы для пальцев, всевозможные подставочки для хлебцев с надписями, мелкие блюда и чашечки с особенными выемками для усов.

Чайный сервиз с золотыми каёмками оказался хрупким, как печенье. Он расколол два блюдца разом, и выгнутая рогом крышка чайника разломилась у него в руках. За пять минут он расправился со всем набором. «Придите, дщери Мортимер-стрит, и посмотрите на меня, – шептал он в опустевший сервант, – придите, бледные девицы, работающие по дому, мерщие шагами тротуар у магазинов с дорогими запахами, накручивающие прямые ломкие волосы в своих комнатах на самом верху, придите, девицы, в чьих жилах вместо крови течёт солёная водичка». И я представил себе девушек из офиса, которые стучат в дверь костяшками пальцев, чтобы вызвать Мистера или Мадам на стеклянную веранду, вот они – усердные светлые малышки, которые никогда не забираются слишком высоко. И если прокрасться по переулку, что за почтой, можно услышать их болтовню: «А он говорит, а я говорю, а он говорит, и тут я ему говорю». И беспристрастные мужские голоса мягко соглашаются с ними.

Я знаю – накрывшись простынями по самые чёлки, они спят и видят, как бы упорхнуть далеко-далеко с храпящей Стенлиз-Гроув. Берилл Джи венчается в рябой церкви с Палатой Коммерции. Цепь Мэра, Мадам Треуголка, Леди Канапе – а я бью супницы в серванте под лестницей.

Вот крышечка выпала из его рук и разлетелась вдребезги. Он замер в ожидании звуков их пробуждения – там, наверху. Но никто даже не завозился. «Это Тинкер», – произнёс он вслух, но резкий звук собственного голоса бросил его назад в тишину. Его пальцы похолодели и онемели, и он понял, что не может взять и разбить очередную тарелку. «Что ты делаешь? – наконец спросил он себя скучным, бесцветным голосом, – оставь улицу в покое. Дай ей поспать».

И он закрыл дверцу серванта.

«К чему этот пафос? Даже собака не проснулась. Пафос», – повторил он.

Пора было поторапливаться. Эта выскользнувшая крышка так напугала его, что стоило немалых усилий разорвать найденные в ящике стола счета и рассыпать их под диваном. Испортить рукоделие сестры оказалось не под силу, салфетки и чехольчик для чайника были жёсткие, как резина. Но он всё-таки разодрал их и затолкал в дымоход.

«Это такая мелочь, – подумал он, – я ведь должен ещё разбить окна и набить стеклом диванные подушки». Он посмотрел на своё круглое лицо в зеркале под Моной Лизой. «Но ты этого не сделаешь, – проговорил он, отворачиваясь, – побоишься шума». Он снова повернулся к своему отражению. «Нет. Ты побоишься, что она порежет себе руки». Он подпалил на газу край маминого зонтика и почувствовал, как слёзы стекают со щёк за ворот пижамы.

Даже в самый первый момент раскаяния и стыда он не забыл высунуть язык и провести им по слёзной дорожке. Ещё плача, он произнёс: «Они солёные. Они очень солёные. Прямо как в моих стихах».

С дрожащей свечой он поднялся наверх в темноту, прошёл мимо чулана к себе и заперся изнутри. Вытянув руки, он нашарил стены и кровать. Доброе утро и прощайте, миссис Бакстер. Его окно, выходящее на её спальню, было раскрыто в безветренное, беззвёздное утро, но он не слышал ни одного вздоха. Все дома безмолвны. Улица как зарытая могила. Россеры, и Проберты, и Беннеты в целости и сохранности, каждый в своей отдельной тишине. Его голова коснулась подушки, но он знал, что уже не уснёт. Его глаза закрылись.

«Придите в мои объятия, потому что я не смогу уснуть, девицы, спящие в своих мансардах и кладовках, по всем сторонам площади, в красных домиках с окнами в нишах, с видом на деревья за оградой. Я знаю ваши жилища как свои пять, как любую прядь волос вашего затылка на фотографиях, где вы в обнимку с соседом. Я больше не усну. Завтра, вернее, сегодня я уезжаю поездом в семь пятнадцать, с десятью фунтами в кармане и новеньким чемоданом. Кладите свои гнутые булавки ко мне на подушку, в шесть тридцать будильник погонит вас раздвигать шторы и разжигать камины, пока все остальные домашние не спустятся вниз. Спускайтесь скорее, дом Беннетов тает. Я слышу ваше дыхание, слышу, как ворочается во сне миссис Бакстер. Ого, вон уже и молоко ставят под дверь!»

Он так и заснул в шляпе и со стиснутыми кулаками.

2

Родственники проснулись ещё до шести. Он слышал сквозь сон их возню на лестнице. Они, должно быть в халатах, нечесаные и с мутными глазами. Пегги наверняка нарумянила щёки. Родственники вбегали и выбегали из ванной, не задерживаясь для умывания, ворчали, сталкиваясь на узкой лестнице, и поспешно собирали его вещи. Он погрузился глубже, чтобы волны снова сомкнулись над его головой и городские огни снова засияли и завертелись в глазах гуляющих женщин из прошлого сна. С расстояния, как с другого берега, до него доносился голос отца:

– Ты положила губку на место, Хильда?

– Разумеется, – отвечала она с кухни.

«Только бы не заглянула в сервант», – молился Самюэль среди женщин прогуливающихся и раскачивающихся, как фонарные столбы. Они-то точно никогда не доставали из серванта лучший фарфор для завтрака.

– Ладно, ладно. Я только спросил.

– Где же его новая расчёска?

– Что ты кричишь, вот она. Как я тебе её дам, если ты на кухне? Эта расчёска с его инициалами – С. Б.

– Я знаю его инициалы.

– Мама, зачем ему столько зимнего белья? Ты же знаешь, он его не носит.

– Сейчас январь, Пегги.

– Она знает, что январь, Хильда. Соседям можешь не сообщать. У нас ничего не горит?

– Только мамин зонтик, – сказал Самюэль из-за запертой двери

Он оделся и сошёл вниз. Газ в столовой снова зажгли. Мать варила для него яйцо.

– Мы позже позавтракаем, – сказала она, – тебе нельзя опаздывать на поезд. Хорошо спал?

– Этой ночью взломщики не приходили, Сэм, – сказал отец.

Мама принесла яйцо.

– Нельзя же их ждать каждую ночь.

Пегги с отцом уселись перед пустым камином.

– Что думаешь делать, когда приедешь туда, Сэм? – спросила Пегги.

– Подыщет себе хорошую комнату, – понятно, не в самом центре. И не связывайся с ирландскими домовладелицами. – Мать отряхивала его воротник, пока он ел. – Приедешь, сразу устраивайся, это очень важно.

– Я устроюсь.

– Не забудь проверить, нет ли клопов под обоями.

– Хватит уже, Пегги. Сэм сумеет отличить чистую комнату от грязной.

Он представил, как стучится в дверь дома в самом центре, открывает ему ирландская домовладелица. «Доброе утро, мадам. Есть у вас дешёвая комната?» – «Для тебя дешевле, чем солнечный свет, дорогуша». Ей будет не больше двадцати одного. «Там есть клопы?» – «По всем углам, слава Богу». – «Я снимаю её».

– Я знаю, что делаю, – сказал он матери.

– Такси Дженкинса ещё не пришло, – сказала Пегги. – Может, у него прокол.

Если он сейчас не уедет, они всё это заметят. «Я перережу себе горло осколком фарфора».

– Не забудь позвонить миссис Чэпмен. Передай ей большой привет, когда будешь на Сорок второй.

– Завтра же позвоню ей, мама.

У дома остановилось такси. Уголки занавесок приподнялись, должно быть, по всей улице.

– Не забудь бумажник. Только не клади его вместе с носовым платком. Мало ли когда тебе захочется высморкаться.

– Заодно облагодетельствуешь кого-нибудь, сказала Пегги. Она поцеловала его в лоб. Не забыть бы в такси вытереться.

– Ты целуешь сейчас редактора «Таймс», – произнесла мама.

– Не совсем так. Пока, да, Сэм? – сказал отец. – Осторожно на ступеньках. – И отвернулся.

– Прямо завтра утром и напиши нам. Сообщай все новости.

– И вы тоже сообщайте. Пора, мистер Дженкинс уже трубит.

– Это ты у нас трубишь, – съязвила Пегги. – И на Мортимер-стрит новостей не бывает.

«Погодите, лицемеры. Погодите, пока огонь доберётся до салфеточки с нарисованными цаплями».

Он сошёл вниз погладить Тинкера.

– Давай-ка поторопись, вечно ты носишься с этим старым блохастым псом. Уже семь с лишним.

Пегги распахнула дверь такси. Отец пожал руку. Мать поцеловала в губы.

– Прощай, Мортимер-стрит, – произнёс он, и машина тронулась. – Прощай, Стенлиз-Гроув.

Через заднее окошко он увидел трёх незнакомцев, машущих ему вслед. Он задёрнул занавеску.

3

Все купе были заняты, и поэтому он ехал со своей сумкой в уборной. Он прочитывал одну за другой страницы записной книжки и тут же вырывал их. На нём было коричневое твидовое с иголочки пальто, коричневый выходной костюм, белая крахмальная сорочка, шерстяной галстук с булавкой и чёрные начищенные ботинки. Свою коричневую шляпу он положил в раковину. Вот и адрес миссис Чэпмен, сразу после телефона мистера Хьюсона, который должен был представить его человеку из газеты, а под ним адрес Литературного института, наградившего его целой гинеей за участие в стихотворном конкурсе «Вильям Шекспир на Могиле Неизвестного Солдата». Он вырвал страницу. Теперь – написанные красными чернилами имя и адрес поэта, приславшего ему благодарность за цикл сонетов. И страничка с именами тех, кто мог оказаться полезным.

Дверь туалета приоткрылась, и он захлопнул её ногой.

– Прошу прощения.

Слышно, как она извиняется. Она могла бы подёргать за ручку любого туалета в поезде, и в каждом будет сидеть, подперев ногой дверь, человек в верхней одежде, одинокий и потерянный в этом длинном доме на колёсах, путешествующий в безоконном безмолвии со скоростью 60 миль в час туда, где он никому не нужен, где никогда он не почувствует себя дома. Ручку снова подёргали, и Самюэль слегка покашлял.

Во всей записной книжке он оставил только последнюю страницу. Под изображением длинноволосой девушки, танцующей на адресе, было написано: «Люсиль Харрис». Человек, с которым он познакомился на бульваре, сказал, когда они, сидя на скамейке, смотрели на ноги проходящих: «Она славная. Я её знаю. Она самая лучшая, она о тебе позаботится. Позвони ей, как приедешь. Скажешь, что ты друг Остина». Эту страничку он положил в бумажник между двумя фунтовыми банкнотами.

Остальные листки он собрал с пола и, скомкав, бросил между ног в унитаз. Затем спустил воду. Влиятельные имена, полезные номера и адреса, которые могли бы столько значить, отправились по клокочущему круглому морю прямо на рельсы. И вот уже на расстоянии мили они перелетают через рельсы и изгороди в поля, проносящиеся мимо, словно молнии.

С домом и с вспомоществованием покончено. У него есть восемь фунтов плюс десять шиллингов и адрес Люсиль Харрис. «Многие начинали и похуже, – сказал он вслух. – Но я, невежественный, ленивый и сентиментальный врун, не заслуживаю лучшего».

Ручку снова подёргали.

– Вы там наверняка приплясываете, – сказал он из-за запертой двери.

Звук шагов затих вдалеке.

«Как только доберусь, – решил он, – первым делом возьму пива и чёрствый бутерброд. Я отнесу их за столик в углу, смахну шляпой крошки, а книгу прислоню к графинчику. Я должен представить в деталях только самое начало. Дальнейшее выяснится само собой. Я просижу там до полудня, невозмутимый и спокойный, шляпа на коленях, в руке стакан, с виду ни на день не моложе двадцати, буду как бы читать, наблюдая за деловитым одиночеством пьющих, беспокойных людей у стойки. За другими столиками будет полно народу. Там будут женщины, завлекающие всех кого не лень поверх остывшего кофе, безымянные старики с табачной пылью на щеках, трясущиеся над чаем; тихие мужчины, напряжённо ждущие следующего поезда, на котором никто не приедет; женщины, собирающиеся удрать на поезде в Сент-Айвз, или в Ливерпуль, или ещё куда-нибудь, хотя прекрасно понимают, что никуда не побегут, они пьют чай, говоря себе: «Я могла бы уехать двенадцатичасовым, но подожду ещё четверть часа». Или это будут женщины из деревни, с дюжиной запущенных ребятишек, или девушки из магазинов, конторские девушки, уличные девки, люди, которые не придумали ничего получше того, что есть, – словом, все несчастные или счастливые в цепях, смущённые приезжие в этом привокзальном буфете городка, который я изучил от корки до корки».

В дверь забарабанили.

– Эй, вы, – раздалось с той стороны. – Вы там сидите уже несколько часов.

Он повернул кран с горячей водой. Струя холодной воды ударила в раковину прежде, чем он успел выхватить шляпу.

– Я директор компании, – произнёс он, но голос прозвучал слабо и неубедительно.

Когда шаги снова затихли, он взял сумку и вышел в коридор. Стоя перед купе первого класса, он увидел, как кондуктор и ещё один мужчина подошли к двери уборной и замолотили в неё. За ручку они не дёргали.

– С самого Нита, – сказал мужчина.

Теперь поезд шёл медленнее, покинув пустынные земли, он нырнул в коридор фабрик, проехал, пыхтя, и городские платформы, и высокие дома с разбитыми окнами, и грязные дворы, где пляшет на верёвках нижнее бельё. Дети в окнах никогда не махали вслед поездам. Для них поезда были всё равно, что ветер.

Когда поезд остановился под огромной стеклянной крышей, перед дверью уже стояла толпа.

4

– Бутылку пива, пожалуйста, и бутерброд с ветчиной.

Он снёс их на столик в углу, смахнул шляпой крошки и просидел там до полудня. Он пересчитал деньги: 8 фунтов 9 шиллингов и пенни, примерно на три фунта больше, чем он когда-либо видел. Некоторые получают столько за неделю. Ему этого должно хватить на всю жизнь. За соседним столиком сидел пухлый господин средних лет, с шоколадным родимым пятном на щеке и ещё одним на подбородке, как будто с половиной бороды. Едва Самюэль прислонил свою книжку к бутылке, как от стойки отделился молодой человек.

– Привет, Сэм.

– Привет, Рон. Рад тебя видеть.

Это был Рональд Бишоп, живший в Креснт, что у Стенлиз-Гроув.

– Давно в Лондоне, Сэм?

– Только что приехал. Как делишки?

– Нормально. Мы, наверное, ехали в одном поезде. А дела ничего. Ты-то здесь зачем, Сэм? Да у меня тут еть чем заняться. У тебя всё по-старому?

– Ага.

Им всегда было не о чем разговаривать.

– Где остановился, Рон?

– Привычек не меняю – Стрэнд-Палас.*

– Думаю, ещё увидимся.

– Давай завтра в баре в полвосьмого.

– Отлично.

– Договорились, не забудь.

– Не бойся.

Оба забыли об уговоре сразу же.

– Пока, увидимся.

– Будь умницей.

Когда Рональд Бишоп ушёл, Самюэль тихо сказал в свой стакан: «Это удачное начало. Если я сейчас выйду отсюда и поверну за угол, то окажусь снова на Сорок второй. Маленькие Проберты будут играть в больницу у Стога Сена. Единственный незнакомец поблизости – бизнесмен с покрасневшим лицом, пытающийся прочесть нечто на своих ладонях. Нет, вот ещё идёт женщина в меховом пальто; она собирается сесть рядом со мной. Да… Нет, нет. Проходя, она обдаёт меня всеми своими запахами: одеколон, пудра и постель.

Женщина присела через два столика от меня, скрестила ноги и припудрила нос.

Уже заигрывает. Теперь она делает вид, что не замечает своих голых коленок. В комнате рысь, леди. Застегните пальто. Она гремит ложечкой о блюдце, чтобы привлечь моё внимание, но когда я начинаю с серьезным видом смотреть на её руку, она так невинно и нежно глядит на свои колени, как будто держит на них младенца». Ему понравилось, что она не нагличает.

«Дорогая мама, – писал он пальцем на обратной стороне конверта, поглядывая на женщину между невидимыми фразами, – сообщаю тебе, что доехал хорошо и сейчас выпиваю с уличной девкой в буфете. Потом напишу, ирландка она или нет. Её лет тридцать восемь, муж ушёл пять лет назад из-за её выходок. Её ребёнок в приюте, она навещает его через воскресенье. Она говорит ему, что сильно занята в шляпном магазине. Не думай, что она заберёт все мои деньги, потому что мы понравились друг другу с первого взгляда. И не воображай, что я разобью своё сердце, пытаясь переделать её, потому что, воспитанный в убеждении, что Мортимер-стрит – это сама добродетель, я никому такого не пожелаю. Да я и не хочу её переделывать. Мне она не кажется грязной. С её работой много уходит на чулки, поэтому нашу маленькую комнату в Пимлико первую неделю буду оплачивать я. Сейчас она идёт к стойке за новой чашкой кофе. Надеюсь, ты отметишь, что платит она сама. Все в этом буфете несчастливы, кроме меня».

Когда она вернулась за свой столик, он разорвал конверт и уставился на неё с серьёзным лицом – это продолжалось целую минуту по бовриловским часам.** Один раз она подняла глаза, но тут же отвела их. Она постучала ложкой по краю чашки, потом щёлкнула замком на сумочке, наконец медленно повернула к нему личико и снова быстро перевела взгляд на окно.

«Она, должно быть, новенькая, – подумал он с внезапной жалостью, но не перестал пялиться. – Я должен подмигнуть?» Он надвинул свою тяжёлую, мокрую шляпу на один глаз и нарочито подмигнул: его лицо исказилось, а зажжённая сигарета почти достала до тупого кончика носа. Она защёлкнула сумочку, сунула два пенни под блюдце и выскочила из зала, ни разу не поглядев на него.

«Она оставила кофе, – подумал он. И ещё: – Боже мой, она покраснела».

Удачное начало.

– Вы что-то сказали? – зыркнул на него человек с родимым пятном. В тех местах, где его лицо, слегка помятое и небритое, не было коричневым, оно было красным и багровым, словно его хитрость превратилась в невыносимое раздражение кожи.

– Я сказал: «Чудесный денёк».

– Первый раз в городе?

– Да, только что приехал.

– И как вам здесь нравится? – Он не проявлял, задавая этот вопрос, ни малейшего интереса.

– Я ещё не выходил со станции.

Женщина в меховом пальто сейчас, должно быть, говорит полицейскому: «Мне только что подмигивал невысокий мальчик в мокрой шляпе».

«Но сейчас-то дождя нет, мадам». Это заткнёт ей рот.

Он положил шляпу под стол.

– Тут есть на что посмотреть, – сказал его собеседник. – Если вас это интересует. Музеи, картинные галереи. – Он пробегал про себя список развлечений, отвергая их все до единого. – Музеи, – сказал он после долгой паузы. – Один в Южном Кенсингтоне, Британский музей, один на Уайтхолл, с оружием. Я там везде бывал.

Теперь все столики были заняты. Холодные, напряжённые люди убивали время, пялясь в чай или на часы, изобретая ответы на вопросы, которые не будут заданы, оправдывая своё поведение в прошлом и будущем, при этом они топили настоящее, как только оно делало первый вдох, лгали и сожалели, пропускали все поезда в кошмаре своих мыслей, одинокие на этом людном вокзале. По всему залу умирало время. И опять все столики, кроме одного рядом с Самюэлем, опустели. Толпа одиночек удалилась, как похоронная процессия, оставив на газетах пепел и заварку.

– Когда-то ведь вам придётся выйти со станции, – возобновил мужчина ненужный разговор. – Если вы хотите что-то увидеть. Так уж полагается. Нехорошо так вот приехать на поезде, посидеть в буфете и уехать, а потом говорить, что видел Лондон.

– Я пойду, пойду, совсем скоро.

– Правильно, – сказал мужчина, – не пренебрегайте Лондоном.

«Этот разговор так утомляет его, – подумал Самюэль, – что он уже начинает терять терпение».

Он снова огляделся: у стойки суетились – как у гроба – плакальщицы, вокруг кипятильника – кучка пьющих виски, официантки апатично разносили картонные пирожные и сдачу мелочью.

– С другой стороны, всегда трудно выбираться из постели, – сказал мужчина. – но тебе нужно прогуляться, понимаешь, когда-то нужно сдвинуться с места. Так все делают, – добавил он неожиданно и страстно.

Самюэль взял ещё бутылку пива у девушки, похожей на Джоан Кроуфорд.

– Это последняя. Выпью и пойду, – сказал он, вернувшись за столик.

– С чего ты взял, что мне интересно, сколько ты выпьешь? Сиди здесь хоть целый день. – Мужчина снова разглядывал свои ладони, раздражаясь всё больше. – Разве я сторож брату моему?

Рональд Бишоп всё ещё стоял у стойки.

«Мортимер-стрит настигла меня, – с горечью подумал Самюэль, – даже в споре с хиромантом из привокзального ресторана». Спасения не было. Но не спасения хотел он. Мортимер-стрит была безопасной щёлкой в стене, где можно спрятаться от ветра в чужой стране. Он хотел приехать и попасться. Рональд был похож на фурию со сложенным зонтиком. Придите, миссис Россер, в бежевом салфеточном пальто и форменной шляпе на кудрявой голове, выкрикивайте между столиками провинциальные новости, будто это ставки в висте. Мне укрыться от вашего гнева даже на одиноком утёсе среди птиц; клювом, раскрытым как хозяйственная сумка, вы будете кромсать и щипать меня, пока я не свалюсь к рыбам в море».

– Терпеть не могу, когда суют нос куда не следует, – сказал мужчина и поднялся. По дороге к стойке он задержался у столика, где сидела ирландская проститутка, и выгреб из-под блюдца монетки.

«Стой, вор!» – тихо сказал Самюэль. Никто его не услышал. У официантки – муж-туберкулёзник, которому не хватает на лечение. И двое детишек, Тристам и Ева. Он быстро переменил имена. Том и Мардж. Он подошёл Ии подсунул под блюдце шестипенсовик как раз к приходу официантки.

– Он упал на пол.

– Правда?

Возвращаясь к столику, он видел, как официантка разговаривает с тремя мужчинами у стойки и кивает в его сторону. Один из них – Рональд Бишоп. Другой – человек с родимым пятном.

Ладно, ладно! Если бы он не переколотил фарфор, то следующим же поездом вернулся бы назад. Осколки уже вымели, но слёзы ещё льются по всему дому. «Мама, мама, он засунул моё вышивание в дымоход», – слышался ему плач сестры в свистке кондуктора. Цапли, цветочные корзинки, пальмы, мельницы, Красные Шапочки погибли в огне и саже. «Дай ластик, Хильда, я сотру уголь. Теперь я лишусь своего места. Другого ждать не приходится». «Мой чайник, мой голубой сервиз, мой бедный мальчик». Он не стал смотреть на стойку, где неслышно издевался над ним Рональд Бишоп. С первого взгляда официантка догадалась, что он крадёт медяки из жестянок слепых, а их самих заводит на проезжую часть. Человек с родимым пятном сказал, что он показывал неприличную открытку посетительнице в шубе. В перестуке чашек ему мерещились осуждающие родительские голоса. Он уставился в книгу. Хотя строчки шатались и наползали друг на друга, будто слёзы покинутого дома катились за ним по рельса и втекали в эту жаркую подозрительную комнату и - по пропитанному чаем воздуху – в его глаза. Но образ оказался неудачным, и книга была выбрана ради окружающих. Он не мог ни понять, ни полюбить её. «Мои счета». «Мои салфеточки». «Моя синенькая тарелка».

Рональд Бишоп вышел на платформу.

– Увидимся, Рон.

Рональд вспыхнул и сделал вид, что не узнал его.

«Одно приятно, – сказал себе Самюэль, – я не знаю, что со мной может приключиться». Он улыбнулся официантке за стойкой, и она виновато отвела взгляд, как будто он застукал её за кражей из кассы. «не так уж я невиновен, если разобраться, – подумал он. – Я не жду, что выберется из угла старый, замшелый Фейджин, от которого разит характером и историями, и поведёт меня в свой огромный, шумный, отвратительный дом, никакая Нэнси не будет дразнить моё воображение на кухне, полной салфеток и манящих, неубранных кроватей. Я не рассчитываю, что хор падших женщин в плюшевых одеждах и разрекламированных бюстгальтерах запоёт и запляшет вокруг маленьких столиков, как только я войду в Лондон, бренча медяками, невинный как Копперфильд. Мне хватит пальцев одной руки, чтобы пересчитать соломинки в моих волосах».

«Тише! Я тебя знаю, – сказал он, – ты, ты – злоупотребляющий Терпением, шпион замочных скважин, хранитель обрезков ногтей и ушной серы, ты – изнывающий по силуэтам в Ракитниковом тупике, ищущий бёдра в библиотеке Любимых классиков, Сэм-с-Пальчик, подглядывающий из своего окошка в ветреные дни».

– Я совсем не такой, – сказал он, глядя, как возвращается к столику и усаживается напротив человек с родимым пятном.

– Я думал, ты ушёл, – сказал человек. – Ты же сказал, что уйдёшь. Ты тут уже целый час.

– Я всё видел, – сказал Самюэль.

– Я знаю, что видел. Как мог ты не видеть, раз смотрел на меня? Не то чтобы я нуждался в этих двух пенсах, у меня в доме полно мебели. Три комнаты, набитые до потолка. У меня хватило бы стульев, чтобы усадить весь Паддингтон. Два пенса есть два пенса, – сказал мужчина.

– Но это были её два пенса.

– Сейчас у неё есть шесть пенсов. Четыре пенса чистой прибыли. И какой тебе убыток в том, что она думает, что ты пытался стянуть её чаевые.

– Это были мои шесть пенсов.

Мужчина поднял руки. Его ладони оказались сплошь покрыты чернильными расчётами.

– И они толкуют о равенстве. Какая разница, чьи это были шесть пенсов? Они могли быть мои или чьи угодно. Уже хотели звать заведующую, но я был категорически против.

Они помолчали несколько минут.

– Решил, куда направишься отсюда? – произнёс наконец мужчина. – Когда-нибудь придётся двигаться.

– Я не знаю пока, куда я пойду. Ни малейшего представления. Я поэтому и приехал в Лондон.

– Погоди. – Мужчина сделал паузу. – Во всём есть свой смысл. Должен быть какой-то предел. Иначе как бы мы тогда жили, так ведь? Каждый знает, куда он направляется, особенно если он приехал на поезде. Иначе он бы и не садился в поезд. Это элементарно.

– Люди бегут.

– Ты что, бежал?

– Нет.

– Тогда и не говори, не говори так. – Его голос дрогнул. Он взглянул на свои ладони, испещрённые записями, затем мягко и спокойно произнёс: - Давай-ка разберёмся с самого начала. Люди, которые приезжают, должны куда-то идти. Они должны знать, куда они направляются, иначе мир сойдёт с ума. Улицы заполнятся блуждающими людьми, не так ли? Блуждающими без цели и вступающими в бесполезные споры теми, кто знает, куда идёт. Меня зовут Эллингем, я живу на углу Сьюэлл и Прейд-стрит, я торгую мебелью. Всё просто, разве не так? Незачем усложнять вещи, если у тебя голова на плечах и ты знаешь, кто ты такой.

– Я Самюэль Беннет. Я нигде не живу. И нигде не работаю.

– Куда ты собираешься пойти? Я не сую нос в твои дела, я ведь объяснил, чем занимаюсь.

– Я не знаю.

– Он не знает, – сказал мистер Эллингем. – Не думай, что ты сейчас нигде не находишься. Ты же не можешь назвать это место «нигде», правильно? Это живое место.

– Мне просто было интересно, что может произойти. Я как раз обсуждал это с самим собой. Я приехал, чтобы увидеть, что со мной случится. Я не хочу торопить события.

– Он обсуждал это с самим собой. С двадцатилетним мальчишкой. Сколько тебе лет?

– Двадцать.

– Ну вот. Обсуждать такой вопрос с мальчишкой, которому только-только исполнилось двадцать. И чего же ты ждёшь?

– Не знаю. Наверное, какие-то люди подойдут ко мне и заговорят. Женщины, – сказал Самюэль.

– Почему они должны с тобой заговорить? Почему я должен с тобой разговаривать? Ты никуда не направляешься. Ты ничего не делаешь. Ты не существуешь.

Но Самюэль не сдавался – ни духом, ни телом. Ем незачем прятать глаза – иначе растает покрытая мрамором стойка, с девушек позади него слезет одежда и потрескаются все чашки на полках.

– Кто-нибудь должен подойти, – сказал он. Затем он подумал о своём удачном начале. – Кто-нибудь, – повторил он без особой надежды.

Клерк из Креснта, живущий через десять домов отсюда; холодная, заурядная дама из Бирмингема, спугнутая его подмигиванием; кто-нибудь, кто-нибудь; священник из Вэллиса, в тяжёлом запое, с карманной Библией, вшитой в расчёску; отдыхающая пожилая продавщица из магазина фланели и ситца, где гудит на счетах сдача. Люди, в которых он никогда не нуждался.

– Кто-нибудь, ну, разумеется, все эти знаменитости: Джанет Гейнор, – сказал мистер Эллингем, – Марион Дэвис, и Кей Френсис, и…

– Вы не так поняли. Я не таких людей имел в виду. Я не знаю, чего жду, но уж точно не этого.

– Скромно.

– Дело не в скромности. Я в неё не верю. Просто вот он я, и я не знаю, куда пойти. И не хочу знать, в какую сторону двигаться.

Мистер Эллингем перегнулся через стол, так что стали видны суммы на его ладонях, и, мягко теребя Самюэля за воротник, взмолился:

– Не говори, что не хочешь знать, куда пойдёшь. Пожалуйста. Ты хороший мальчик. Не волнуйся так. Не нужно усложнять. Ответь на один вопрос. Только не торопись. Подумай. – Он сжал в руке чайную ложку. – Где ты будешь сегодня ночевать?

– Не знаю. Где-нибудь да буду, только не там, где я выберу, потому что я не намерен выбирать.

Мистер Эллингтон положил согнутую ложку.

– Чего ты хочешь Самюэль? – прошептал он.

– Я не знаю. – Самюэль потрогал нагрудный карман, где лежал бумажник. – Я знаю, что хочу найти Люсиль Харрис, – ответил он.

– Кто такая Люсиль Харрис? – Мистер Эллингем взглянул на него. – Он не знает, – сказал он. – Боже мой, он не знает!

За соседний столик сели мужчина и женщина.

– Но ты обещал, что с ним разделаешься, – сказала женщина.

– Ладно, разделаюсь, – отвечал мужчина. – Будь спокойна. Пей свой чай. Не беспокойся.

Они очень долго жили вместе и стали похожи друг на друга, у них были одинаковые сухие, сморщенные лица и обкусанные губы. Женщина почёсывалась, пока пила, пока прихватывала серым ртом край чашки, пока трясла её.

– Ставлю два пенса, что у неё есть хвост, – негромко сказал Самюэль, но мистер Эллингем не заметил их появления.

– Точно, – сказал Самюэль. – У всех свои причуды. И она сплошь покрыта шерстью.

Самюэль засунул мизинец в горлышко пустой бутылки.

– Всё, сдаюсь, – сказал мистер Эллингем.

– Но вы не поняли меня, мистер Эллингем.

– Я понял, я всё понял, – сказал он громко. Пара за соседним столиком умолкла. – Ты не хочешь торопить события, так? Тогда я потороплю их. Нельзя приходить куда-то и разговаривать, как ты сейчас со мной. Люсиль Харрис. Люси да Монк!

Мужчина и женщина зашептались.

– И это всего в половине второго, – сказала женщина. Она как крыса трясла свою чашку.

– Пойдём. Нам пора. – Мистер Эллингем отодвинулся от стола.

– Куда?

– Какая тебе разница. Это я тороплю события, понимаешь?

– Я не могу вытащить палец из бутылки, – сказал Самюэль.

Мистер Эллингем взял чемоданы и поднялся.

– Что это за бутылочка? Бери её с собой, сынок.

– К тому же ещё отец с сыном, – казала женщина, когда Самюэль проследовал за ним.

Бутылка оттягивала ему палец.

– Куда теперь? – Его голос заглушал грохот вокзала.

– Иди за мной. И сунь руку в карман. Глупо выглядишь.

Они поднялись вверх по улице, и мистер Эллингем сказал:

– Не приходилось мне встречать человека с бутылкой на пальце. Ещё никто не носил бутылку на пальце. И зачем только ты совал туда палец?

– Я только хотел попробовать. Я смогу снять её с мылом, не беспокойтесь.

– Никому ещё не приходилось снимать бутылку при помощи мыла, вот всё, что я имею в виду. Это Прейд-стрит.

– Скучная, правда?

– Лошади ушли в прошлое. Это моя улица. Сьюэлл-стрит. Скучная, правда?

– Как улицы в моём городе.

Мимо них промчался мальчишка и закричал мистеру Эллингему:

– Эй, Моисейчик!

– Это двадцать третий. Видишь, написано двадцать три? – Мистер Эллингем отпер парадное. – Третий этаж, первая дверь направо.

Он постучал три раза.

– Мистер Эллингем, – сказал он, и они вошли.

В комнате было полно мебели.

____________________
* Фешенебельная лондонская гостиница на улице Стрэнд.
** Часы с рекламным знаком Bovril – фирменное название пасты – экстракта из говядины для приготовления бульона или бутербродов.

2. Полным-полно мебели

1

Каждый сантиметр комнаты был заставлен мебелью. Стулья стояли на кушетках, стоявших в свою очередь на столах, зеркала, размером почти с дверь, вплотную прислонённые к стенам, отражали бесконечные холмы из столов и стульев, перевёрнутых вверх ножками; буфеты, туалетные столики, комоды, снова зеркала, пустые книжные шкафы, умывальники, серванты. Там была тщательно заправленная двуспальная кровать с подвёрнутыми простынями, стоявшая на двух столах, поставленных один на другой; там были электрические лампы и абажуры, подносы и вазы, унитазы и раковины, загромождавшие собой кресла, которые стояли на сервантах, столах и кроватях и доставали до потолка. Единственное окно, выходящее на дорогу, виднелось сквозь резные ножки перевёрнутых буфетов. Стены за зеркалами изобиловали картинами и пустыми рамами.

Мистер Эллингем взобрался по горе матрасов в комнату и там исчез.

– Прыгай сюда, парень.

Его голос доносился из-за кухонного шкафа, увешанного коврами; пробравшись внутрь, Самюэль увидел мистера Эллингема, который сидел на стуле, водружённом на кушетку, удобно облокотившись на плечо статуи.

– Жалко, что здесь нельзя готовить, – сказал мистер Эллингем. – Хотя здесь полно плит. А это морозильная камера. – Он показывал в угол. – Под спальным гарнитуром.

– Рояль у вас есть?

– Должен быть. Наверное, в другой комнате. Она положила на него ковёр. А ты умеешь играть?

– Я подбираю. Вы бы сразу догадались, что я играю. Другая комната такая же, как эта?

– Есть ещё две комнаты, но, я думаю, рояль заперт. Всё-таки здесь полным-полно мебели, – сказал мистер Эллингем, озираясь с отвращением. – Сколько бы я ни говорил: «Уже достаточно», она всегда твердит своё: «Ещё масса свободного места». В один прекрасный день она просто не сможет войти, вот что будет. Или выйти. Не знаю, что хуже. Иногда это действует на нервы, вся эта мебель.

– Она ваша жена мистер Эллингем?

– Тогда она поймёт, что всему должен быть предел. Чувствуешь себя пойманным в капкан.

– Вы здесь спите?

– Наверху. На высоте двенадцати футов. Я проверял. Проснувшись, я могу дотронуться до потолка.

– Мне нравится эта комната, – сказал Самюэль. – Думаю, это лучшая комната из всех, что я видел.

– Я потому и взял тебя. Я знал, что тебе понравится. Подходящее гнёздышко для человека с бутылкой на пальце, а? Я же говорил, что ты не такой как все. Не каждый вынес бы подобное зрелище. Чемоданы не растерял?

– Они там, в ванне.

– Ты приглядывай за ними. Я уже лишился дивана. Ещё один гарнитур, и я останусь без кровати. А что бывает, когда приходит покупатель? Я тебе скажу. Он останавливается ещё в дверях и, поражённый, убегает. Купить можно только то, что окажется наверху, ты понимаешь?

– Можно попасть в другие комнаты?

– Можно, – сказал мистер Эллингем. – Она, к примеру, просто бросается туда вперёд головой. А я уже потерял интерес к другим комнатам. В них можно жить и умереть, и никто не заметит. Там есть отличный чиппендейловский гарнитур. Просто до потолка. – Он пристроил другой локоть на журнальный столик. Я здесь теряюсь. Поэтому я и хожу в вокзальный буфет; там одни стулья да столы.

Самюэль сидел на своём месте, качая бутылкой и барабаня ногой по стенке ванны, возвышающейся над грудой матрасов. Ковёр позади него, широко и плоско висящий в воздухе безо всякой видимой опоры, опасно нёс на спинах вытканных птиц огромный глиняный кувшин. Высоко над головой, у самого потолка, кресло-качалка балансировало на ломберном столике, тонкие ножки которого опирались на возвышающийся среди подушек и каминных решёток сервант с широко открытой зеркальной дверцей.

– Вы не боитесь, что всё рухнет? Посмотрите на это кресло. Небольшой толчок, и оно свалится.

– Не стоит проверять. Конечно, я боюсь, – сказал мистер Эллингем. – Открываешь ящик здесь – там падает умывальник. Нужно быть юрким, как змея. Ты ничего не хотел бы купить из того, что лежит наверху?

– Мне многое здесь нравится. Но у меня нет денег.

– Ну да, откуда у тебя деньги. Это правильно. Деньги у других.

– Мне нравится большой кувшин. Туда можно спрятать даже человека. Есть у вас мыло для моего пальца?

– Мыла здесь, конечно, нет; здесь одни раковины. И ванну нельзя принять, хотя их тут пять. Зачем тебе кувшин, в который можно спрятать человека? Я не встречал никого, кто хотел бы спрятать человека в кувшине. Считается, что этот кувшин для всего велик. Почему ты хочешь найти Люсиль Харрис, Сэм?

– Я не собирался прятать там кого-либо. Я имел ввиду, что это было бы возможно. Один человек говорил мне о Люсиль Харрис, мистер Эллингем. Я не знаю, почему я хочу найти её, просто это единственный лондонский адрес, который у меня остался. Остальные я спустил в унитаз ещё в поезде. Пока ехал.

– Прекрасно, прекрасно. – Мистер Эллингем положил руку на толстую белую шею обнажённой статуи и сжал пальцы.

Открылась дверь на лестничную площадку. Вошли два человека и, не говоря ни слова, полезли через матрасы. Первая – толстая, приземистая женщина с испанским гребнем в волосах, с наштукатуренным, как стена, лицом – неожиданно нырнула в угол позади Самюэля. Должно быть, она приземлилась на диванные подушки или кровать, поскольку не раздалось ни звука. Вторым пришедшим оказался высокий молодцеватый мужчина с застывшей улыбкой и большими, как у лошади, но удивительно белыми зубами, его блестящие светлые волосы были туго завиты и напомажены – запах разносился по всей комнате. Мужчина стоял в дверном проёме на пружинном матрасе и подпрыгивал.

– Ладно, Роуз, не дуйся, – сказал он, – я знаю, где ты. – И, сделав вид, что только что заметил Самюэля, произнёс: – Бог мой, вы там наверху как птичка. Дональд прячется где-то здесь?

– Я не прячусь, – отозвался мистер Эллингем. – Я за статуей. Знакомьтесь, Сэм Беннет, Джордж Ринг.

Джордж Ринг поклонился и взлетел на фут, спружинив на матрасе. Он и мистер Эллингем не видели друг друга. Женщину с испанским гребнем не видел никто.

– Надеюсь, ты извинился за комнату перед мистером Беннетом. – Ринг сделал несколько прыжков по направлению к невидимой статуе.

– Совершенно не за что извиняться, – сказал Самюэль. – Я никогда не видел такой уютной комнаты.

– Но это ужасно. – Джордж Ринг подпрыгивал всё быстрее и быстрее. – Очень мило с вашей стороны, что вы назвали эту комнату уютной, но посмотрите на беспорядок. Представьте, каково здесь жить. У вас какая-то штука на пальце, вы заметили? Угадываю с трёх попыток. Это бутылка. – Подпрыгивая, он тряс кудрями и смеялся.

– Ты ещё ничего не знаешь, – послышался голос мистера Эллингема. Грузные скачки столкнули ковёр на журнальный столик, и мистер Эллингем оказался словно в другой, нижней комнате. – Ты ничего не знаешь про него. Погоди. Что ты скачешь, Джордж? Нормальные люди не начинают скакать как мячики, когда входят в комнату.

– Чего это я про вас не знаю? – Ещё один прыжок – и Джордж Ринг, стоя прямо под Самюэлем, потянулся к нему кудряшками.

– Во-первых, он не знает, куда идёт. А во-вторых, он ищет незнакомую девушку по имени Люсиль.

– Почему вы её ищете? – Голова Джорджа Ринга коснулась ванны. – Вы видели её фото в газете?

– Нет, я ничего про неё не знаю, я просто хочу с ней встретиться, она – единственный человек в Лондоне, кого я знаю по имени.

– Теперь вы знаете ещё двоих, так ведь? Вы уверены, что не влюблены в неё?

– Конечно, уверен.

– Думаю, что она для вас что-то вроде Святого Грааля. Понимаете о чём я? Некий идеал.

– Прекрати, большой котёнок, – сказал мистер Эллингем. – Помоги мне выбраться отсюда.

– Вы первый раз в Лондоне? Я испытывал то же самое, когда приехал сюда. Много лет назад. Мне казалось, что я должен что-то найти здесь, не могу объяснить. Где-то за углом. Я искал не переставая. Я был таким наивным. И чувствовал себя рыцарем.

– Вытащите меня отсюда, – просил мистер Эллингем. – Мне кажется, будто на меня обрушилась вся комната.

– Я так ничего и не нашёл. – Джордж Ринг вздохнул, засмеялся и погладил бок ванны. – Может, вам повезёт. Вы завернёте за угол и встретите её. Люсиль. Люсиль. У неё есть телефон?

– Да. Номер записан у меня в книжке.

– Это упрощает дело. Выходи, Роуз. Я точно знаю, где ты. Извините, она не в настроении.

Самюэль тихонько качался в своей коробке посреди мебели. Это самая набитая барахлом комната в Англии. Сколько сотен домов втекло сюда, деревянным потоком влились столы и стулья, через окна прилетели на верёках сундуки и буфеты и расселись, как птицы. Другие комнаты, за заваленной дверью, должно быть ещё выше и темнее этой, там чёрным, немым призраком возвышается в саване из ковров запертый рояль, и Роуз, с гребнем, похожим на нос корабля, бросается в эту темноту и лежит всю ночь тихо и неподвижно там, куда смогла пробраться. Сейчас она лежит, бездыханная, на затонувшей между колоннами стульев кровати, погребённая заживо, мягкая, толстая и одинокая.

– Пора покупать гамак, – сказал Джордж Ринг. – Я больше не могу спать под всей этой мебелью.

Может, на ночь комната заполняется людьми, которые не могут увидеть друг друга; они растягиваются под стульями, под диванами, дремлют на головокружительной высоте поднятых столов и просыпаются каждое утро с криками «Землетрясение, землетрясение!».

– Буду спать как моряк.

– Скажи Роуз, пусть выходит. И вытащи меня отсюда, – сказал из-за заваленного столика мистер Эллингем. – Я хочу есть.

– Она не в духе, Дональд. Ей до смерти нужна японская ширма.

– Вы слышите, Самюэль? Разве в этой комнате трудно уединиться? Здесь можно делать всё, что угодно, и никто ничего не заметит. Я проголодался. Я хочу закусить у Дейси. Вы остаётесь ночевать?

– Кто? – спросил Самюэль. – Я?

– Можете спать в других комнатах, если уверены, что потом оттуда выберетесь. Кроватей здесь хватит на целый гарем.

– Гарем. – Джордж Ринг произнёс это как-то по-другому. – Роуз, дорогая, у нас появилась компания. Вылезай же, я тебя представлю.

– Спасибо, мистер Эллингем, – сказал Саммюэль.

– У вас правда нет никаких планов? – Джордж Ринг подпрыгнул, и на мгновение его благоухающая голова оказалась на одном уровне с Самюэловой. Мелькнула широкая, яркая, лошадиная улыбка – и голова исчезла. – Насчёт ночёвки и всего остального. Я думаю, это необычайно смелое решение. В можете встретиться с самыми разными людьми – «Он попался разбойникам», вы знаете это стихотворение сэра Генри Ньюболта?

– «Он швырнул свой пустой револьвер под откос», – произнёс Самюэль.

День беспечно двигался к неизбежному концу: в тёмной комнате, полной мебели, он ляжет с гроздью жён в кровать, напоминающую воронье гнездо, или будет укачивать их в гамаке под потолком.

– Отлично, отлично! Какое счастье встретить человека, интересующегося поэзией. «Голоса замерли, и уснули холмы». Разве не прекрасно? Голоса замерли. Я могу читать стихи часами, правда, Дональд? Мне не важно, какие это стихи, они мне все нравятся. Помните это: «Здесь есть кто-нибудь? – Путник спросил». Где бы вы поставили ударение, мистер Беннет? Могу я называть вас Сэм? Вы бы сказали «Здесь есть кто-нибудь» или «Здесь есть кто-нибудь»?

– Это ненормально, – сказал мистер Эллингем. – Не видеть сидящего перед тобой. Я не жалуюсь, просто мне ничего не видно. Вот и всё. Будто меня и нет в комнате.

– Не мешай, Дональд. Мы с Сэмом решаем необычайно сложный вопрос. Конечно, ты – в комнате, не воспринимай всё так болезненно.

– Думаю, я сделал бы ударение на каждом слове, – сказал Самюэль.

– Но разве вы не находите, что тогда строчка зазвучит несколько монотонно? «Здесь есть кто-нибудь? – Путник спросил», – пробормотал Джордж Ринг и прошёлся по матрасу, склонив голову набок. – Я чувствую, что где-то нужно сделать главное ударение.

«Хорошо бы остаться одному в комнате рядом с роялем, – мечтал Самюэль. – Одному, посреди этого склада, лежать на всех кроватях по очереди, открывать серванты и шарить в них, глядеться в тёмные зеркала».

– Почему это я всё болезненно воспринимаю, Джордж Ринг? – спросил мистер Эллингем. Он попытался встать, но тут на его стул свалилась статуя. Помню, как-то раз я выпил сорок девять кружек «Гиннеса» подряд и вернулся домой на крыше автобуса. Человек, которому такое по силам, не будет всё воспринимать болезненно. Я ехал на самой крыше, а не во втором этаже.

«Или пусть комната будет как кладбище, где повсюду невидимые мертвецы вздыхают, и храпят, и занимаются любовью в сервантах, и валяются, пьяные в стельку в пустых ваннах. И вдруг тёплое тело нырнёт в дверь и пролежит в моей кровати всю ночь без имени, без звука».

– Сорок девять кружек пива – это свинство, – сказал Джордж Ринг.

– Шёл дождь, – ответил мистер Эллингем. – Кроме того, я никогда не лезу в бутылку. Я могу спеть или чуть-чуть потанцевать, но никогда не озверею. Помогите мне, Сэм.

Самюэль снял ковёр со столика и оттолкнул статую. Она лежала меж ног мистера Эллингема. Он медленно возник перед ними, протирая глаза, как будто только что проснулся.

– Говорил я, что здесь капканы. Пойдёшь к Дейси, Джордж?

– Ты же знаешь, мне придётся остаться здесь. Только я умею поладить с Роуз, когда она в одной из своих фаз. Видишь ли, Роуз, ты такая бесшабашна, в тебе девяносто процентов беса и десять – рассудка. Ты же актриса, поэтому тебе кажется, что ты можешь провести весь день под грудой мебели. Я досчитаю до пяти…

Самюэль проследовал за мистером Эллингемом к двери.

– Пять, шесть, семь, – считал Джордж Ринг. Мистер Эллингем оглушительно хлопнул дверью, и остальные цифры потонули в грохоте рушащейся мебели.

Они спустились по ступенькам в холл, пахнущий капустой, и вышли на серую улицу.

– Похоже, это было кресло-качалка, – сказал Самюэль.

– Заведение миссис Дейси за углом, он там, видите рекламку «Кэдбери»?

интересно

2

Витрина у миссис Дейси была выбелена изнутри, и на ней накарябано – «Высший класс».

– «Сьюзан Дейси, лицензия на продажу табачных изделий», – прочёл Самюэль вслух. – Это ещё и ресторан?

– Скажи ей об этом. – Мистер Эллингем открыл дверь. Зазвонил колокольчик. – Раньше это так не называлось. – Он держал дверь ногой, и колокольчик всё звякал. – Таких женщин одна на тысячу.

Из служебной двери в конце помещения вышла высокая, худая, величественная женщина со сложенными перед собой руками. На ней было чёрное платье до пят со строгим белым воротничком, и голову она несла прямо, будто боялась расплескать содержимое. «Господи, спаси остальных девятьсот девяносто девять». Но она улыбнулась, и взгляд стал острым и лёгким; скука сбежала с её рта, оставляя его жестоким и счастливым.

– Снимите шляпу за дверью, – сказала она.

Колокольчик умолк.

– Уже лучше. От вашего шума мёртвый бы проснулся. – Она говорила очень ясно, раздельно и чётко, как классная дама.

– Дела идут, миссис Дейси? Это мой новый друг, Сэм Беннет. Два пирожка и два кофе, пожалуйста. Чем занимается Полли?

– Ничем хорошим, – ответила миссис Дейси, проходя за стойку. Вокруг неё колыхалось огромное платье. – Вы из провинции? – спросила она через плечо, поворачивая я кран медного кофейника. – Как вам наш Моисейчик?

– Это я. – Краска залила половину лица мистера Эллингема.

– Я не совсем из провинции. – Самюэль объяснил ей, откуда приехал. – Мы познакомились с мистером Эллингемом на вокзал. Я собираюсь переночевать в его квартире.

– Скорее я переночевала бы в урне, – сказала она.

Кофе с молоком был густым и безвкусным. Они перенесли чашки в кабинет, и Самюэль рукавом смёл со стула крошки. Шляпа уже куда-то исчезла. Пыль у его ботинок скаталась в комочки.

– У вас бутылка на пальце.

– Все обращают внимание. Может, снимите её, Сэм? От неё ни красоты, ни пользы, простая бутылка.

– У меня палец распух, мистер Эллингем. Сейчас она сидит гораздо туже.

– Дайте-ка разгляжу вас получше. – Миссис Дейси надела очки в стальной оправе на цепочке. – Он же ещё ребёнок.

– Мне двадцать.

– Моисейчик, примный папаша. – Она осторожно прошла к служебной двери и позвала: – Полли, спускайся. Полли, Полли!

Девичий голос отозвался откуда-то сверху.

– Зачем, мама?

– Спускайся и сними джентльмену бутылку с пальца.

– Похоже, это какой-то русский композитор. – В дверях стоял Джордж Ринг. – У вас шикарные одежды, вы похожи на убийцу. – Он сел рядом с Самюэлем.

– Не смог уговорить Роуз сдвинуться с места. Будет лежать весь день и злиться. Ну, рассказывайте, что здесь происходит.

– Мы всё об этой бутылке, – сказал мистер Эллингем. – И почему он не сунул палец в стакан или ещё куда-нибудь. Не понимаю, зачем совать свой палец в первую попавшуюся дырку. Непостижимо.

– Для тебя всё непостижимо. Ты не способен понять даже малейшего проявления оригинальности. Наверное, ужасно тяжело не иметь воображения. Это как с чувством юмора.

– Я только сказал, что необходимость таскать на пальце бутылку из-под пива, которое ты только что выпил, представляется мне чем-то вроде ночного кошмара. Ничего другого я в виду не имел.

Самюэль слышал, как спускается по ступенькам дочь миссис Дейси. Затем он увидел на двери руку. За секунду, пока девушка открывала дверь, он перемерил на неё сотню лиц, заставил её ходить и говорить как каждая из его любовных масок, он одарил её золотистыми и чёрными волосами, он знал, что она будет смуглой и молочно-белой. Приди, Полли, и принеси чайник в своих белых, тонких, загорелых, широких руках, посмотри, я жду тебя, как гренадёр или калиф в пропахшем мышами кабинете.

– Это как в кошмарном сне, когда играешь на бильярде, а кий начинает гнуться, – продолжал мистер Эллингем.

Вошла бледная, с длинным лицом, девушка в очках. Цвет её волос не совпадал ни с одним из придуманных Самюэлем – они оказались тёмными и тусклыми.

– Пойди помоги ему снять бутылку, – сказала миссис Дейси.

Полли присела на стол и взяла его за руку:

– Больно? Я никогда этого раньше не делала.

– Надеюсь, больше никогда и не придётся, – вставил мистер Эллингем. – Пусть у меня нет воображения. И слава Богу, что я такой, какой есть без всяких штуковин на пальце.

Полли склонилась над рукой Самюэля, и он стал смотреть в вырез её платья. Она поняла это, но не отстранилась и не прикрыла вырез рукой. Она подняла голову и посмотрела ему прямо в глаза

«Я всегда буду это помнить, – подумал он. – В 1933-м девушка стаскивала бутылку с мизинца на моей левой руке, а я смотрел ей в вырез платья. Это продлиться дольше всех моих стихов и невзгод».

– Я не могу её снять, – сказала она.

– Отведи его в ванную и попробуй с мылом, – посоветовала миссис Дейси своим сухи, отчётливым голосом. – Имей в виду, это всего лишь бутылка.

Они встали из-за стола, и Джордж Ринг сказал:

– Кричи, если понадобится помощь, я примчусь в мгновение ока. Это очень опасная особа, а, милочка? Маленький Джордж не рискнул бы идти туда с тобой в одиночку.

Полли повела его наверх.

– Я не жалуюсь, – говорил мистер Эллингем, – я только пытаюсь формулировать. У него бутылка на пальце, а у меня зуб в пирожке. Я не хочу сказать, что что-то не так…

Его голос растаял где-то внизу.

hintress, осталось всего полторы главы. дня за два додолблю.

checkoff, мне этот текст начинает нравится все больше и больше(=

3

Потрёпанные занавески в ванной были задёрнуты, дабы отгородиться от сырого угасающего дня; резиновая уточка плавала в неполной купели. Когда Полли заперла дверь, начали петь птицы.

– Это птички. – Она положила ключ в вырез платья. – Не пугайся.

Под потолком висели две клетки. Но Самюэль выглядел испуганным оттого, что она повернула ключ и спрятала его там, где ему не хотелось бы его искать, а не оттого, что комната стала вдруг похожа на огромный лес и тени переплелись на зелёных занавесках.

– Интересное место для разведения птиц.

– Это мои пташки. – Полли пустила горячую воду, и птицы запели ещё громче, как будто услышали водопад. – Мистер Эллингем, когда приходит сюда мыться по средам, говорит, что они насмехаются над ним и бросают в него ягоды всё время, пока он моется. Не думаю, что он моется подолгу. А вас он тоже смешит?

Он думал, что она улыбнётся, поворачиваясь к нему, но её лицо оказалось спокойным и серьёзным, и тогда он сразу разглядел, что она красивее всех тех девушек, что он создал в своём воображении, пока она открывала дверь там, внизу. Он перестал доверять её красоте из-за ключа. Он помнил, как ответила миссис Дейси на вопрос мистера Эллингема: «Ничем хорошим». Он не думал, что она кинется обниматься. Это было бы совсем другое дело. Но если она попытается сунуть его голову в воду, он позовёт Джорджа Ринга, и тот примчится как конь, ржущий и надушенный.

– Я заперла дверь только потому, что не хочу, чтобы Джордж Ринг сюда входил. Он со странностями. Брызгает духами, знаете ли, своё нижнее бельё. Мы зовём его Мимолётное Облако.

– Не стоило класть ключ туда, куда вы его положили, – сказал Самюэль. – Я мог бы повалить вас и выудить его. Окажись я таким человеком.

– Плевать.

Хотя бы она улыбнулась, говоря это. Но она выглядела так, будто ей действительно плевать, повалит он её на пол или сядет на край купели и дотронется своей бутылкой до утки. Утка описывала круги в несвежей, грязной воде.

– Тебя как зовут?

– Сэм.

– А меня Мэри. Но они зовут меня Полли. Для краткости.

– Не намного короче.

– Абсолютно одинаково.

– Она села рядом на краешек ванной. Он не знал, о чём говорить. Была запертая дверь, как он часто представлял в своих историях, лёжа в кровати на Мортимер-стрит, и был тёплый спрятанный ключ, и девушка, способная на что угодно. Только ванная комната должна была оказаться спальней, а девушка – без очков.

– Сними очки, Полли.

– Если хочешь. Только я не смогу глядеть вдаль.

– Тебе незачем глядеть вдаль. Комната совсем маленькая. Меня видишь?

– Конечно вижу. Ты же рядом. Я теперь тебе больше нравлюсь?

– Ты красивая, Полли.

– Красотка Полли, – сказала она, не улыбнувшись.

«Ну, – сказал он себе, – вот ты, вот она, и на ней нет очков».

– На Сьюэлл-стрит ничего не случается. – Она взяла его руку и положила палец с бутылкой себе на колени.

«Вот ты, и твоя рука у неё на коленях».

– Там, откуда я приехал, тоже ничего не случается. Я думаю, всё происходит там, где нас нет. С другими может случиться всё что угодно. Так говорят.

– Мужчина, снимавший комнату через дверь от моей, вот так перерезал себе горло, – сказала она. – Перед завтраком.

В первый с рождения день свободы Самюэль сидел с беспутной девчонкой в запертой ванной над чайной лавкой, грязные занавески были задёрнуты, а его рука лежала на её коленях. Но он ничего не чувствовал. «Господи, – подумал он, – дай мне почувствовать хоть что-нибудь, почувствовать то, что я должен наконец-то ощутить, ведь что-то происходит, а я сижу тупой и бесстрастный, как человек в автобусе. Дай мне вспомнить все мои фантазии. Я сжимаю её в объятиях, моё сердце бьётся рядом с её сердцем, её тело дрожит, рот приоткрылся, как цветок. Лотос Озириса открылся солнцу».

– Послушай этих старых птичек, – сказала она, а он увидел, что горячая вода льётся через край купели.

«Я, наверное, импотент», – подумал он.

– Почему он перерезал себе горло, Полли? Из-за любви? Если бы я страдал от любви, я бы напивался бренди, виски и мятным ликёром и этой штукой, которую делают с яйцом.

– Мистер Шоу сделал это не из-за несчастной любви. Я не знаю, из-за чего. Миссис Бентли говорила, что кровь была повсюду, повсюду, часы были залиты кровью. На полке он оставил маленькую записку, где говорилось только, что он собирался сделать это с октября. Смотри, вода сейчас потечёт прямо на кухню.

Он завернул кран. Птицы сразу замолчали.

– Может, он правда любил. Может, он любил тебя, Полли, но не признавался в этом. Любил на расстоянии.

– Бог с тобой, он был хромой. Профессор кислых щей. Сколько тебе лет?

– Двадцать.

– Неправда.

– Ну почти.

– Неправда.

Потом они молча посидели ещё какое-то время, её рука покоилась на её коленях. Свою бледную руку она опустила в воду. Птицы снова запели.

– «Бледные руки, что я люблю…»

– Это «Неподалёку от Шалимара».* Правда, Сэм? Ты любишь мои руки? Это очень интересно. – Она уныло посмотрела на длинную плавучую водоросль и устроила волну. – Здесь кажется, что уже вечер.

– Вечер в деревне. Птицы поют, и ода. А мы сидим на берегу реки.

– Устраиваем пикник.

– А потом мы снимем одежду и искупаемся. Ну и замёрзнем же! Ты услышишь всех рыбок, которые плещутся вокруг.

– Ещё я слышу сорок седьмой автобус. Люди едут домой пить чай. А без одежды холодно, да? Потрогай мою руку, она как снег, только не такая белая. «Бледные руки, что я люблю», – начала она петь. – Любишь ли ты меня всю?

– Не знаю. Я никогда ничего такого не чувствовал. Я вообще никогда ничего не чувствую, пока всё не кончится, и не станет слишком поздно.

– Сейчас ещё не поздно. Ещё не поздно, Сэм. Мы одни. Полли и Сэм. Я поплаваю с тобой, если хочешь. В старой грязной речке с уткой.

– Ты когда-нибудь улыбаешься, Полли? Я ни разу не видел твоей улыбки.

– Ты знаешь меня всего двадцать минут. Я не люблю много улыбаться, мне кажется, серьёзной, как теперь, я выгляжу лучше. – Она сделала печальными глаза и рот. – Я трагическая актриса. Я плачу, потому что мой возлюбленный мёртв. – Её глаза медленно наполнились слезами. – Его звали Сэм, и у него были зелёные глаза и каштановые волосы. Он был невысокого роста. Милый, милый, милый Сэм, он умер. – Слёзы покатились по щекам.

– Не плачь, Полли. Пожалуйста, не плачь. Не растравляй себя. – (Но она была безутешна.) – Не надо, Полли, красотка Полли. – Он обнял её за плечи. И поцеловал в щёку. Щека была тёплая и мокрая. – Никто не умер, Полли, милая.

Она плакала, со стоном произнося его имя, отдаваясь придуманной утрате пытаясь разорвать глубокий вырез платья, откидывала волос и поднимала мокрые глаза к клеткам с птицами и потрескавшимся небесам потолка.

– У тебя отлично получается, – сказал он, в отчаянии тряся е за плечи. – Никогда не видел, чтобы так хорошо плакали. Остановись, Полли, пожалуйста, пока ты ещё сможешь остановиться.

«Человеческое тело на девяносто восемь процентов состоит из воды», – подумал он. Полли Дейси состояла из солёной воды на все сто. Она сидела рядом с ним, как наводнение в переднике.

– Я сделаю всё, что ты захочешь, если только ты перестанешь. Ты же себя потопишь.

Она вытерла глаза рукой:

– Я же не на самом деле умирала от горя, дурачок. Я это только изображала. Так что ты собирался сделать? Всё что угодно? Я могу изобразить, что я счастлива, потому что на самом деле мой возлюбленный не умер. Военное ведомство допустил ошибку.

– Всё что угодно. Я хотел бы, чтоб ты была счастлива, завтра. Нельзя же делать такие переходы.

– Мне это ничего не стоит. Я могу делать всё по очереди. Я могу рожать ребёнка и при этом быть худой, или…

– Побудь тихой. Тихой леди, сидящей у водоёма, Полли.

– Ладно, если ты со мной искупаешься. Ты обещал.

Она поправила причёску.

– Где?

– Прямо здесь. Ты первый, давай. Ты же не можешь нарушить обещание.

«Джордж Ринг, – прошептал он, – мчись сюда и скажи ей какую-нибудь гадость через дверь. Она хочет, чтобы я в костюме и с бутылкой на пальце сел в грязную воду в полутёмной ванной с издевающимися надо мной птицами».

– У меня новый костюм, – сказал он.

– Так сними его, дурачок. Я не хочу, чтобы ты купался в одежде. Слушай, я закрою окно, и ты сможешь раздеться в темноте. Потом я тоже разденусь. И искупаюсь с тобой. Сэм, ты боишься?

– Не знаю. Может, просто снимем одежду, а в воду не полезем? Ну, то есть если мы, конечно, вообще собираемся раздеваться. Здесь жутко холодно, Полли. Жутко холодно.

– Ты боишься. Боишься лежать со ной в воде. Ты не успеешь замёрзнуть.

– Какой в этом смысл. Я не хочу никуда лезть. Давай посидим здесь, и ты побудешь немного счастливой, Полли.

Он не мог пошевелить рукой, Полли зажала бутылку ногами.

– Ты не будешь бояться. Мы с тобой одного возраста. – Она приблизила свой рот к его уху. – Как только ты залезешь в воду, я сразу же прыгну туда за тобой. Можешь представить себе, что я та, кого ты любишь, если я тебе не очень нравлюсь. Можешь называть меня любым именем. – Она впилась ногтями в его руку. – Дай мне своё пальто. Я занавешу им окно.

– Темно, как в полночь, – сказала она, повесив пальто, и в зелёном свете, пробивавшемся сквозь занавески, её лицо стало русалочьим. Затем зелень исчезла, и он услышал, как она возится.

«Я не хочу утонуть. Я не хочу утонуть на углу Сьюэлл и Сёрк-стрит», – прошептал он, задыхаясь.

– Ты раздеваешься? Я не слышу. Скорее, скорее, Сэм.

Он снял пиджак и стащил через голову рубашку. «Разгляди меня получше в темноте, Мортимер-стрит, посмотри, чем я занимаюсь в Лондоне».

– Мне холодно, – сказал он.

– Сейчас я тебя согрею, тебе будет очень тепло, Сэм. – (Он не мог бы сказать, где она, но слышал, как она двигается в темноте и звенит стаканом.) – Я дам тебе бренди. Ту в аптечке есть бренди. Я дам тебе большой стакан. Только пей залпом.

Голый, он перекинул ногу через край купели и дотронулся до ледяной воды.

«Приходите посмотреть на Самюэля Беннета, импотента с Мортимер-стрит, угол Стенлиз-Гроув, трясущегося от страха умереть в холодной воде, в темноте, у Паддингтонского вокзала. Я потерялся в столице, вместе с резиновой уткой и невидимой девушкой, наливающей бренди в стаканчик от зубных щёток. Птицы свихнутся в темноте. Недолгий выдался у них денёк, Полли».

– Я уже плаваю.

– Я тоже раздеваюсь. Ты слышишь? – мягко спросила она. – Это шуршит моё платье. Теперь я снимаю нижнюю юбку. Всё, я разделась. – Холодная рука дотронулась до его лица. – Это бренди, Сэм. Сэм, дорогой, пей скорее, и я заберусь к тебе. Я буду любить тебя, Сэм, я буду любить тебя. Пей – и дотронешься до меня.

Он ощутил стакан в своей руке, поднял его и выпил содержимое.

– Чёрт! – сказал он отчётливым, спокойным голосом.- Чёрт подери!

И тут к нему слетели птицы и ударили его коптами в голову, осторожно – между глаз, и грубо – в каждый висок, и он опрокинулся на спину. И только птицы пели под водой, и море кишело перьями, которые лезли ему в нос и рот. Утка, огромная как корабль, плыла по капле воды размером с дом и ловила его дыхание, хлеставшее из разбитых кровоточащих губ, как пламя или водяной смерч. Накатила волна бренди с птицами, и мистер Эллингем, голенький как младенец, ехал на гребне, а родимое пятно было радугой, и Джордж Ринг вплывал брассом в открытую дверь, и три миссис Дейси скользили высоко над залитой землёй.

Темнота утонула в ослепительном шаре, и птицы наконец замолчали.

____________________
* Стихотворение Лоренс Хоуп (наст. имя Аделия Флоренс Николсон, 1865 -- 1904).

4

Голоса доносились до него откуда-то издалека, они бродили по туалетам в скоростных поездах, мчащихся по жидким рельсам, ныряли с неимоверно высокого потолка в холодное море в гигантской купели.

– Все видят то же, что и я? – этот голос принадлежал человеку по имени Эллингем, который спал под грудой мебели. – Он, похоже, купается.

– Не заставляй меня смотреть, Дональд, он же совершенно голый.

«Я знаю его, – подумал Самюэль. – Это Джордж Ринг, конь».

– Счастливый Сэм. Он пьян, Джордж. Так-так-так, и он так и не снял бутылку с пальца. Где Полли?

– Посмотрите сюда, – сказала миссис Дейси. – Сюда, на полку. Он выпил весь одеколон.

– Видно, пить хотел.

Ни к чему не приделанные руки потянулись к нему и вытянули на поверхность.

– Он эксцентричный, – сказал мистер Эллингем, когда они положили его на пол, – и больше я ничего не имею ввиду. Я не утверждаю это. Я не осуждаю. Я только хотел сказать, что другие люди напиваются в более подходящих местах.

Птицы снова запели в электрических сумерках, и Самюэль тихо уснул.

3. Четыре заблудшие души

1

Он ещё раз погрузился в зелёную воду и всплыл, голый, опираясь руками на двух женщин, – облепленный водорослями рот набит осколками ракушек, – и увидел всю свою несчастную жизнь, она стояла перед ним, содрогаясь, невредимая и непотопляемая, в коричневых волнах бренди. Она была похожа на журнальный столик.

Он хотел что-то сказать, но тёплая струя захлестнула его.

– Чай, – говорила миссис Дейси. – Очень сладкий чай каждые пяти минут. Я постоянно отпаивала его, но это не пошло пока ему на пользу.

– Не лей столько соевого соуса, Джордж, он забьёт вкус яйца.

– Я не буду, – сказал Самюэль.

– Послушайте птиц. Ночь оказалась у них такой короткой, Полли.

– Послушайте птиц, – отчётливо произнёс он, и обжигающее питьё залило ему язык.

– Они отложили яйцо, – заметил мистер Эллингем.

– Может, попробуем кока-колой? Вряд ли она повредит, после того как он пил чай, и устрицу прерий*, и ангостуру**, и Оксо***, и всё остальное.

– Я вливала чай пинтами, – воодушевлённо продолжала миссис Дейси. – Но всё полезло обратно, и сахар, и всё остальное.

– Он не хочет кока-колы. Дай ему капельку масла для волос. Я знавал человека, который впрыскивал себе ваксу в вену.

– Знаешься со всякими свиньями.

– Он пытается сесть, бедняжка.

Самюэль пробился в сухое пространство и теперь рассматривал комнату и миссис Дейси, как бы соединившуюся чудесным образом в одну длинную женщину, обнимающую своими чёрными шёлковыми руками дверной проём, и Джорджа Ринга, изогнувшего дугой свои волосы, и улыбку над ржавым краном, и смиренного мистера Эллингема над собой.

– Полли пропала, – сказал он.

Он наконец понял, почему эти трое в ванной казались ему такими большими и далёкими. «Я лежу на полу и смотрю вверх», – сказал он себе. Но все остальные тоже это слышали.

– Под одеялом, – сказал мистер Эллингем. – Ты всё ещё голый.

– Вот отличная мокрая губка. – Джордж ринг приложил её и расправил. – Подержи на лбу. Вот так. Ну как, лучше?

– Одеколон применяют наружно, – проговорила миссис Дейси без всякого осуждения. – Ну и наподдам же я Полли. Наподдам ей в ухо, как только она раскроет свой рот.

Мистер Эллингем покачал головой.

– Виски – это я могу понять. Но одеколон! Им душат носовые платки. Никто не душит носовые платки виски. – Он посмотрел вниз на Самюэля: – Я не душу.

– Нет, Сэм, не надо сосать губку.

– Видно, красная курочка показалась ему что хлеб с молоком, – сказал мистер Эллингем.

Они собрали брошенную в ванной комнате одежду и постепенно одели его.

Он и не пытался снова заговорить, пока, одетый и приведённый в вертикальное положение, трясся на площадке тёмной лестницы. Джордж Ринг и мистер Эллингем взяли его под руки и подвели к вершине этой петляющей могилы. Миссис Дейси, единственная плакальщица, шуршала шёлком сзади.

– Это был бренди из аптечки, – сказал Самюэль, и они вступили в землистую, шероховатую тишину ступенек.

Кто-то повесил табличку «Закрыто» на окне, даже не выходившем на улицу.

– Денатурат – это занудство, – высказался мистер Эллингем.

Они усадили Самюэля в кресло за стойкой, и он слышал, как голос миссис Дейси взывал к Полли в темноте и грязи других этажей и пещерах этого пьяного дома. Но Полли не отзывалась. Она, должно быть, в своей спальне, рыдает о исчезнувшем Сэме у окна с видом на бесцветную, медленно исчезающую улицу и высокие обветшалые дома, или изображает в кухне родовые муки, корчась и подвывая у переполненной раковины, или представляет, что счастлива, в сыром углу на лестнице.

– Дурачок. – Длинноногий Джордж Ринг сидел на столе и улыбался Самюэлю с дикой застенчивостью. – Ты мог потопнуть. Потопнуть, – повторил он, лукаво глядя из-под тонких бровей.

– Хорошо, что оставил дверь открытой, – сказал мистер Эллингем. Он закурил сигарету и глядел на спичку, пока она ен обожгла ему палец. – Мне так кажется. – Он сунул палец в рот.

– Наша служанка всегда говорила «потопнуть», – пояснил Джордж Ринг.

– Но я видел, как Полли запирала дверь. Она положила ключ в вырез платья. – Самюэль, сидевший за неясной стойкой, говорил с трудом.

Слова вырывались в спешке, затем возвращались и исчезали, скатываясь в кислые кусты под языком.

– Она положила его в вырез платья, – говорил он, делая паузу после каждого слова, чтобы развязаться со следующим. Теперь в зале было почти совсем темно.

– И «колидор». Это вместо «коридор». Тем не менее, дорогой, когда мы поднялись, дверь была открыта. Ни ключа, ни Полли.

– Только мальчик в купели, – сказал мистер Эллингем. – И часто с тобой такое, Сэм? Вода доходила тебе до подбородка.

– И грязь!

– Это не моя грязь. Кто-то уже мылся в этой воде до меня. Она была холодная, – ответил Самюэль.

– Да, да. – (Самюэль видел, как кивает головой мистер Эллингем.) – Это меняет дело. Боже мой, тебе надо было залезать туда прямо в одежде, как все остальные.

– Полли исчезла, – сказала миссис Дейси. Она прошла сквозь стену и стояла за стойкой рядом с Самюэлем. Её шуршащее платье коснулось его рук, и он резко одёрнул их. «Я прикоснулся к могиле», – сказал он сам себе, то есть парню, оцепеневшему в его кресле. Ледяная рука покойника опустилась на его щёку, выстужливая из него кратковременный сон. – «Гроб влетел прямо в мою сидячую кровать».

– Оо-ох, – застонал он.

– Всё ещё мёрзнешь, малыш? – Миссис Дейси склонилась над ним, заскрипев как дверь, и провела материнской рукой по его волосам и рту.

Весь день не хватало света, даже на рассвете и в полдень, только близкое искусственное освещение спальни и ресторана. Весь день он сидел в маленьких помещениях, в ванной и путешествующем туалете, в мебельных джунглях и заставленной лавке, где никто не обращался к нему, кроме этих голосов, говорящих: «Ты выглядел таким беззащитным, Сэм, когда лежал там холодный и белый».

– Где был Моисей, когда погасла свечка, миссис Дейси?

«Как херувим с картины итальянского примитивиста, только с бутылкой на пальце».

– В темноте. Как сейчас.

– Что с тобой сделала Полли, эта маленькая шлюшка? – спросил опрятно-женственный голос миссис Дейси.

Мистер Эллингем поднялся:

– Не хочу слушать. Не говори, Сэм, даже если есть что сказать. Не надо объяснений. Он лежал там в купели, отравленный, в половине пятого. Это я ещё могу перенести.

– Мне нужно уйти, - сказал Самюэль.

– Отсюда?

– Уйти.

«От невидимой ободранной дыры в стене, от этого птичника и бродячего зверинца, от магазина холодной воды, – на улицы, которые не запираются. Я не хочу спать с Полли в ящике. Не хочу лежать в подвале с отсыревшей женщиной, пьющей политуру. Лондон ворожит повсюду, мне нужно выйти, мне нужно идти. Миссис Дейси вся состоит из холодных пальцев».

– Хорошо, выйдем. Сейчас шесть часов. А ты можешь идти, сынок?

– Идти могу, только что-то с головой.

Миссис Дейси, невидимая, гладила его волосы. «Никто этого не видит, а миссис Сьюзан Дейси, лицензия на продажу табачных изделий, гладит своими ящерицами мои волосы». И он расплакался.

– Неприятное зрелище. Ты идёшь, Сью?

– Смотря куда вы идёте.

– Глотнуть воздуха на Эджвер-роуд. Должен же он всё посмотреть. Стоило приезжать из провинции, чтобы пить одеколон в ванной комнате.

Они все вышли, и миссис Дейси заперла дверь.

Шёл сильный дождь.

____________________
* Народное средство от похмелья.
** Фирменное название ароматной горькой настойки.
*** Бульон из кубиков.

2

– Забавно, – сказал Джордж Ринг.

Держась за руки, они прошли по Сьюэлл-стрит до Прейд-стрит.

– Обожаю дождь. – Он тряхнул прилипшими кудрями и протанцевал по тротуару.

– Моё новое коричневое пальто осталось в ванной, – сказал Самюэль, и миссис Дейси накрыла его своим зонтиком.

– Да ладно, ты ведь не из тех, кто надевает в дождь пальто, а? Хватит танцевать, Джордж.

Но Джордж Ринг всё приплясывал на тротуаре в летящих струях дождя и увлекал за собой остальных; против воли они пустились танцующим бегом под фонарными столбами, моросящими светом; миссис Дейси, чёрная, как дьякон, с шуршанием и скрипом скакала через лужи, мистер Эллингем на обочине, топоча, лавировал между сточными канавами, Самюэль, со звенящей головой, скользил, едва касаясь земли.

– Осторожно, люди! – крикнул мистер Эллингем и потащил их, ещё танцующих, на скользкую мостовую. Пойманные фарами в круг и преследуемые гудками и сиренами машин, они топтались на месте, но потом вскочили на тротуар, резво уцепившись друг за друга, их мокрые холодные лица сияли.

– Где огни, где огни, Джордж? Полегче, малыш, полегче. – И мистер Эллингем, одна нога в грязи, скакал, как кролик, и дёргал Джорджа Ринга за руку, заставляя его танцевать ещё быстрее. – Это всё Сэм виноват, – сказал он, подскакивая, и голос его был от дождя высоким и звонким, как у юноши.

– Смотри на Лондон, летящий за мной, автобусы и светлячки, зонты и фонарные столбы, сигареты и глаза за водяной завесой я танцую с тремя незнакомцами под дождём на Эджвер-роуд! – кричал Самюэль скользящему вокруг него мальчику. Невесомый и податливый, как костюм из перьев, он держался за их руки, и зонтик трепыхался над ними, как птичка.

Миссис Дейси, холодная и серьёзная, ничего не видящая сквозь запотевшие очки, прыгала рядом.

И Джордж Ринг, с мокрыми волосами, вздымающимися и опадающими, как прибой, пел: «Мы орехи собираем и боярышника цвет, Дональд, миссис Дейси, Джордж и Сэм».

Когда они остановились у «Антилопы», мистер Эллингем прислонился к стене и закашлялся до слёз. Кашляя, он не вынимал сигарету изо рта.

– Не бегал лет сорок, – произнёс он; платок белел, как флаг, у его губ, и плечи ходили ходуном. Он ввёл их в бар, где три молодые женщины, сняв туфли, сидели у электрического камина.

–Три виски. А тебе что, Сэм? Рюмку киви?

– Он тоже будет виски, – сказала миссис Дейси. – Смотрите, к нему вернулся цвет лица.

– Киви – средство для обуви, – прошептала одна из девиц и склонилась, хихикая, к каминной решётке. Её большой палец неожиданно показался в дырке на чулке, как любопытный нос, и она снова захихикала.

«Этот бар находился в Лондоне. Дорогая Пегги, – писал Самюэль пальцем на стойке, – я выпиваю в «Антилопе» на Эджвер-роуд с мебельным торговцем, владельцем чайной, тремя молодыми женщинами и Джорджем Рингом. Я должен описывать всё очень чётко, потому что вокруг шумят, а одеколон, который я выпил в ванной, ещё действует. Я чувствую себя хорошо, но не знаю, надолго ли».

– Что ты делаешь, Сэм? Рисуешь? Похоже, у меня в груди целое кладбище. Кха-кха, – сказал мистер Эллингем, сердясь всё больше после каждого кхаканья.

– Не кашель доконал его, – заметила девица. Всё её пухлое тело затряслось от хихиканья.

«Всё очень банально», – писал Самюэль.

Мистер Эллингем опьянел от одной порции виски. Всё его лицо, за исключением родимого пятна, побледнело.

– Вот мы, – начал мистер Эллингем, – четыре заблудшие души. И где мы очутились.

– А в «Антилопе» очень мило, – отозвался Джордж Ринг. – В отдельном кабинете несколько настоящих гравюр со сценами охоты. – Он улыбнулся Сэму и быстро побежал по стойке быстрыми прямыми пальцами, будто по клавишам рояля. – Я весь – ритм. Во мне как будто бурлит поток.

– Я имею ввиду мир. Это всего лишь его крошечная часть. Здесь всё хорошо, время течёт размеренно, ты задёргиваешь шторы и знаешь, чего ожидать. Но взгляни на мир. Ты, с твоими потоками, – продолжал мистер Эллингем.

– Нет, этот ритм и впрямь так и рвётся из меня. – Джордж Ринг отбивал одной ногой чечётку и прищёлкивал языком.

– И вот куда нас забросило. Посреди улиц, домов, людей, машин.

Девица потрогала вылезший палец. «Помолчи». Её подружки хихикали, закрывая лица руками, и глядели сквозь щёлочки на мистера Эллингема, подзуживая друг друга возгласами «Симпатяга», «Вот те на» и «Лентяйка Минни выходит замуж», а Джордж Ринг притоптывал узким жёлтым ботинком из оленьей кожи и постукивал по стойке. Они закатили глаза, кто-то проговорил «держите меня!», и снова захихикали и зашушукались.

– Я оборонялся пятьдесят лет, – говорил мистер Эллингем. – И поглядите на меня. – Он снял шляпу.

– Вот волосы, – прошептала девица в рваном чулке.

Его серенькие волосёнки поредели на макушке, они уже не росли на висках, зато теперь лезли из ушей. От шляпы у него на лбу появился глубокий белый след.

– Все мы обороняемся с утра до ночи, миссис Дейси. Круговая оборона. – У него были коричневые зубы. – Ни чувств, ни долга – ничего, все мы отвратительные психи. Посмотрите на Сэма. Красивый, невинный мальчик с кудряшками, большими глазами и всем прочим. Что он делает. Посмотрите на его чёртову бутылку.

– Не выражайтесь, – сказала женщина за стойкой. Она была похожа на герцогиню, скачущую на лошади; говоря, она медленно вздымалась и опускалась.

– Галопом, – сказал Самюэль и покраснел под указывающим на него пальцем мистера Эллингема.

– Вот именно. Всегда у него нужное слово на нужном месте. Галопом! Я говорил вам, что все люди сумасшедшие. Они сами не знают, куда несутся, и потом не понимают, как там оказались. Всё, чего они хотят, – это любовь, пиво и сон.

– С первым я согласна, – отозвалась миссис Дейси. – Не обращайте на него внимания, – посоветовала она женщине за стойкой. – Он философ.

– Называющий всех отвратительными, – проговорила женщина, вздымаясь. – Соринки в чужом глазу замечает.

«Берёт барьер», – лениво подумал Самюэль, и она снова опустилась на невидимое седло.

– Она проскачет за ночь несколько миль, – сказал он пустому стакану.

– Людей интересуют и другие вещи. – Джордж Ринг для красивости возвёл глаза к потолку. – Музыка, – сказал он, – и танцы. – Он танцевал на цыпочках и дирижировал.

– Секс, – добавил мистер Эллингем.

– Секс, секс, секс, всегда ты об этом, Дональд. Тебя, наверное, травмировали или ещё что-нибудь.

– Секс, – прошептала молодая женщина у огня.

– С сексом всё нормально, – сказала миссис Дейси. – Можете оставить секс в покое.

– Конечно, меня не травмировали. Меня подавляли пятьдесят лет.

– Не трогайте секс. – Женщина за стойкой перешла на карьер. – И религию. – Она чисто берёт барьер и ров с водой.

Самюэль достал из бумажника фунт и указал на полку с виски. Он ещё не решался заговорить со скачущей женщиной с гигантской фальшивой грудью и длинными молочно-белыми булками вместо рук. Его горло ещё пылало, жаркий воздух комнаты горячил через ноздри мозг, и все слова схватывались на кончике его языка, как хворост, политый бензином; он видел трёх молодых женщин, мерцающих у металлических поленьев, и трое его новых друзей орали и неестественно жестикулировали рядом с ним, как люди из плоти и крови, изображающие в кино узников, навеки обречённые представлять своё ничтожество в драматической манере.

Он сказал себе: «Миссис Антилопа, разливающая виски словно четыре оскорбления, думает, что секс и постель одно и то же. Акт любви есть постельный акт по своей сути; «Падай!» – вскрикивают пружины, и она рушится вместе с лошадью и всем остальным. Я вижу её лежащей, как бревно, в кровати и слушающей с ненавистью и отвращением совершенные голоса зазубренных простыней».

Он почувствовал себя старым, мудрым и неустойчивым. Его внезапная мудрость оказалась такой тяжёлой, что он вцепился в стойку и вскинул руку, как человек, схваченный морем и подающий сигнал бедствия.

– Можно, – сказала миссис Дейси, и комната захихикала, как девица.

«Теперь я понял, – думал Самюэль, выбираясь на поверхность со своим грузом, – что означает «столп церкви». Длинная, холодная миссис Дейси, способная подпереть Вифезду* макушкой своей высеченной головы или заморозить взглядом чёрных, как навозные жуки, грешников, которые скребутся позади неё». Её шутка ударилась об крышу.

– У тебя лихорадка, Сэм. – Мистер Эллингем поднял бумажку и держал её на окрашенной солнцем ладони.

– Это адрес Люсиль Харрис, – объяснил Самюэль.

– Почему бы вамн не позвонить ей? Телефон наверху, на лестнице, – показал Джордж Ринг. – Рядом с дамским туалетом.

Самюэль раздвинул занавеску и начал восхождение.

– Рядом с дамским туалетом. – Голос донёсся из тонущей комнаты.

Он прочёл инструкцию над телефоном, опустил два пенни, набрал номер и хотел произнести: «Миссис Харрис? Я друг Остина».

– Ничей я не друг. Я сам по себе, – шептал он гудящую трубку. – Я – Лопо, изгой. Слоняюсь по ночам в компании сов и убийц. Слишком умён, чтоб ухаживать, – громко сказал он в трубку.

Она не ответила, и он прошаркал вниз по ступенькам, отдёрнул рывком занавеску и вошёл в ярко освещённый бар широким шагом. Троица девиц исчезла. Он посмотрел, не остались ли на решётке их туфли, но и они исчезли. Люди ничего не оставляют.

– Её не было дома, – сказал он.

– Мы слышали, – сказал мистер Эллингем. – Слышали, как ты разговаривал с её совой.

Стоя посреди комнаты, печальный и свирепый, как человек, держащий помилование в своей руке, он поднял стакан и пристально поглядел на него. Затем сделал выбор и выпил.

– Пойдём смотреть окрестности, – сказал он. – Возьмём такси, Сэм заплатит. Поедем в Вест-Энд искать Люси.

– Я знал, что она вроде Святого Грааля, – воскликнул Джордж Ринг, когда все они оказались в темноте такси, с грохотом мчащегося сквозь дождь.

Самюэль ощутил руку миссис Дейси на своём колене.

– Четыре вооружённых рыцаря – это восхитительно. Заедем сначала в «Гейспот», потом в «Чериох», потом в «Нептун».

– Четыре заблудшие души.

Рука корчилась от боли на его бедре, пять сухих рыбёшек, умирающих на одежде.

– Марбл-Арч,** – пояснял мистер Эллингем. – Отсюда по ночам разлетаются эльфы.

У толпы, спешащей под дождём, видно, не было ни плоти, ни крови.

– Парк-Лейн.***

Толпа скользила мимо капота и стёкол, смешивая во внезапной вспышке лица, лишённые черт, жидкие тела; исчезала в потоке света из широкой двери, ведущей в недра богатого ночного Лондона, где все женщины носят жемчуга и терзают свои ручки иглами.

Машина выхлопнула газ.

– Слышите, как стреляет шампанское?

«Мистер Эллингем слышит шум в моей голове», – думал Самюэль, вжавшись в угол, подальше от пальцев.

– Пиккадилли.**** Проедемся по маршруту Эллингема. Это Ритц. Зайдём поесть селёдки, Сэм?

– Ритц закрыт навсегда. Все официанты мычат, прикрывшись руками. «Густав, Густав, – кричал человек в оперной шляпе, – он взял не ту вилку». Он носит галстук на резинке. А женщина в вечернем платье с вырезом, таким глубоким, что виден бриллиант в пупке, перегнувшись через стол, оттянула его галстук-бабочку и потом отпустила её на место.

– Грязные богачи, – сказал он. – Моё место среди изгоев и нищих.

– Мощно и неистово Самюэль Беннет разоблачит всё притворство общества в соём последнем романе «В недрах».

– Пиккадилли Сёркус.***** Центр мироздания. Видишь человека под фонарём, который ковыряет в носу? Это премьер-министр.

____________________
* Купальня у Овечьих ворот в Иерусалиме – место излечения больных.
** Триумфальная арка, служившая ранее в качестве главного въезда в Букингемский дворец.
*** Улица в лондонском Вест-Энде, известная своими фешенебельными гостиницами и особняками.
**** Одна из главных улиц центральной части Лондона.
***** Площадь в центральной части Лондона, одна из главных достопримечательностей столицы.

3

«Гейспот» напоминал угольный подвал с баром в одном конце, несколько углекопов танцевали со своими мешками. Самюэль качался у двери между миссис Дейси и Джорджем Рингом, всё ещё ощущая испуг своим бедром. Он не отваживался посмотреть вниз, опасаясь увидеть на штанине непростительный отпечаток своего ужаса в такси.

– Как космополитично, – прошептал Джордж Ринг. – Посмотрите на этого чёрного.

Самюэль стёр ночь со своих глаз и увидел чёрных мужчин, танцующих со своими женщинами, закручивая их среди зелёных плетёных стульев, между игровыми автоматами и русским бильярдом. Некоторые женщины были белые, они курили во время танца. Женщины жеманничали и озирались, равнодушные к танцу, будто руки, обнимавшие их, обнимали тела других женщин; взглядами они тянулись к входящим; среди жарких телодвижений они вели себя так, будто занимались любовью с мужчиной и глядели через его плечо на своё отрешённое неудовлетворённое лицо в зеркале.

Мужчины были из себя сплошь сверкающие зубы и дрыгающиеся зады, узкобёдрые и широкоплечие, в двубортных пиджаках в тонкую полоску и глянцевых вылизанных ботинках, без возраста и морщин, в ожидании котлов с мясом, гордые и молчаливые, дружелюбные и голодные, в прокуренном подвале над которым был центр Вселенной; они дёргались под звуки барабана и рояля, на котором в четыре руки играли, шевеля губами, бледные мальчики.

Пробираясь с Джорджем Рингом сквозь танцующих к бару, Самюэль увидел игральный автомат и поставил пенни на лимон. Выскочила монетка в один пенс и шестипенсовик.

– Не знаешь, кто выиграет «Дерби», Сэм? – спросил мистер Эллингем у них за спиной.

– А наш поэт – счастливчик, – присвистнул Джордж Ринг.

Миссис Дейси, за полминуты нашедшая себе партнёра, такого же высокого, как и она, танцевала с ним в сигаретном дыму, возвышаясь, как часовня. Его лицо было напудрено, чтобы скрыть шрам, тянувшийся от угла глаза до подбородка.

– Миссис Дейси танцует с человеком-бритвой, – сказал Самюэль.

В этом выражении он соединил и шрам, и дыхание Лондона, уловить которое долго собирался.

Посмотри-ка на присутствующих женщин без нижнего белья, они сидят за плетёными столиками в винных парах и очаровывают, поджидая, не войдёт ли, пошатываясь, деревенский простофиля с пучком Сеня и всеми своими сбережениями или розовощёкий старичок с бутоньеркой, у которого дома жена, весёлая, как мешок картошки. Посмотри на таны чёрных бритвенных королей с оскалами людоедов, которые сотрясают грудь и кровь своих партнёрш под заикание барабанов, одетые змеями в этих потрёпанных, пропахших потом джунглях под мокрой мостовой. И на завитого мальчика, танцующего как девочка, и на двух мужеподобных официанток.

Мистер Эллингем заказал четыре стакана белого вина.

– Пойдёмте. Он заработал эту штуку на пинболе. Ты могла бы привести сюда свою тётушку, Моника? – спросил он у девушке в галстуке-бабочке, разливающей им вино.

– Только не мою тётушку, – сказал Самюэль. – Тётушку Морган Порт-Нёф-Воэн в штиблетах с резинками. – И добавил: – Она не пьёт.

– Покажи Монике бутылку. У него бутылка на пальце.

Самюэль засунул руку поглубже в карман куртки.

– Зачем ей смотреть на какую-то дурацкую бутылку. – У него пробежали мурашки по груди, он просунул два пальца правой руки между пуговиц на рубашке, и они коснулись голого тела. – Майки нету, - протянул он удивлённо, но девушка уже отвернулась.

– Здесь просто воскресная школа, – говорил мистер Эллингем. – Уже попробовал вина, Сэм? Эта лошадка не годится для работы. Только попкой вертеть умеет. Сюда хоть жену священника приводи.

Это он о миссис Котмор-Ричардс, росточком четыре фута один дюйм, с визжащими окорочками в чулках.

– Обычное церковно-приходское собрание, – сказал мистер Эллингем. – Видишь эту танцующую женщину? Она словно в ларь с мукой падала. Это племянница управляющего банком.

Женщина с мертвенно-бледным лицом, проходя, улыбнулась им из объятий пухлого парня.

– Привет, Моисейчик.

– Привет, Лола. Смотри, как выделывается. Думает, что она – звезда добродетели.

– Она проститутка, мистер Эллингем?

– Она маникюрша, Сэмми. Тебя заусенцы не беспокоят? Не стоит верить всему, что видишь, особенно в темноте. Всё здесь сплошное притворство. Видишь этого Казанову в кругу голубок? Когда он последний раз прикасался к женщине, у нег ещё была соска во рту.

– Самюэль огляделся. Джордж Ринг в углу радостно ржал в компании нескольких женщин. Пронзительные голоса скрежетали в перекрёстном шуме барабанов.

– Последний раз я видела Люси побитой, – говорила женщина с искусственными зубами и лисьих мехах. – Её ухажёр сказал, что работает аптекарем.

– Люсиль, – подхватил Джордж Ринг, нетерпеливо потряхивая кудрями. – Люсиль Харрис.

– У него была платяная щётка. В маленькой сумочке.

– Знаю я таких аптекарей, – заявила женщина в живописной шляпке.

– Он говорил не о Люси Уэйкфилд, – сказала третья.

– Люси Уэйкфилд сейчас в Физерсе с парнем из Круч-Энда, – обронила танцевавшая рядом племянника управляющего банком. Парень, с которым она танцевала, улыбался, закрыв глаза.

– Может, у него кожаный ремень в этой сумочке, – предположила женщина в мехах.

– Через сто лет будет то же самое, – вздохнула женщина в шляпке. Она отхлебнула белого вина, расставила ноги, как старый мул у пруда, и перевела дыхание. – Они льют сюда масло для волос…

Всё это было неправдой. Они говорили как женщины у него на родине, которые, надев пустые шляпы, таскали пустые бутылки в плетёных рыбных корзинах в пункт стеклотары «Циркуль».

–…Это помогает от перхоти.

Он никак не ожидал, что женщины из ночного клуба под мостовой могут петь под звучание струн, как сирены, а их опасные подведённые глаза фиалкового цвета будут вытворять такое с его пуговицами. Если снять с Лондона покрывало, на котором кинопроектор показывает все компании значительными и развратными, то останутся только эти женщины. Женщины с поношенными лицами и шутовскими языками, которые будут пререкаться, сидя на корточках над останками своих матерей, будто они только что вернулись в объятиях коренастых парней с эмблемами Уэльса с футбольного матча Манелли. Женщины за столиками, которых он увидел в завлекающих позах, когда, ошеломлённый, вошёл сюда из темноты, были скучными, как сёстры, красноглазые и отупевшие от насморка; такие будут чихать, целуясь, или икать, рассуждая о хороших манерах в тёмных ловушках гостиничных спален.

– Отличное место, – сказал он мистеру Эллингему. – А мен казалось,, вы говорили, что это плебейское заведение, типа забегаловки.

– Сам ты забегаловка. Они здесь не любят, когда их называют плебеями. – Мистер Эллингем наклонился к нему и говорил только одним уголком рта. – отому дчто они и есть плебеи. Обычный дешёвый ресторан, – прошептал он. – Это только разогрев. Скоро они поснимают одежду и станцуют «хулу», тебе понравится.

– Никто не знает Люсиль, – подошёл Джордж Ринг. – Вы уверены, что она не Люси? Здесь есть одна хорошенькая.

– Нет, Люсиль.

– «Она жила там, где Голубкин Ключ журчал». Иногда Вордсворт нравится мне больше Уолтера де ла Мара. Вы знаете «Тинтерское аббатство»?

Миссис Дейси возникла у плеча Самюэля.

– Малыш не танцует?

Он вздрогнул от прикосновения ледяной руки к его шее. Не здесь. Не сейчас. Ужасная безликая Вефезда мучила его своими пальцами. Он вспомнил, что она держала зонтик, даже когда танцевала.

– У меня сестра в Тинтерне, – сказал мужчина у них за спиной.

– Тинтернское аббатство.** – Надувшись, Джордж Ринг даже не обернулся.

– Не в аббатстве, она работает официанткой.

– Мы говорили о поэме.

– Она не из этих чёртовых монашек, – продолжал мужчина.

Музыка кончилась, но два парня на маленькой сцене ещё шевелили губами и руками, отбивая такт в тишине. Мистер Эллингем потряс кулаком:

– Повтори, что ты сказал, и я тебе так врежу.

– Я из тебя пар-то повыпущу. – Он сам пыхтел и отдувался. Изо рта у него пахло гвоздикой.

– Сейчас, сейчас. – Миссис Дейси нацелила зонтик.

– Никто не имеет права поносить и оскорблять монахинь, – когда железный наконечник ткнулся в его жилетку.

– Пар-то повыпущу, – повторил мужчина. – Я никогда не оскорбил ни одну монахиню. Я ни с одной даже не разговаривал.

– Сейчас, сейчас. – Зонтик пронёсся у его глаз, но он увернулся.) – Ещё раз дыхнёшь, – вежливо проговорила миссис Дейси, - я воткну его тебе в глотку и там открою.

– У вас насилие не вызывает отвращения? – спросил Джордж Ринг. – Я всегда был ужасным пацифистом. Одна капля крови, и мне противно. Потанцуем?

Он положил руку на талию Самюэля и, танцуя, повёл его от бара. Оркестр снова заиграл, хотя ни одна из пар не прекращала танца.

– Но мы же оба мужчины, - удился Самюэль. – Это вальс?

– Вальс они здесь не исполняют, это я так самоыражаюсь. Смотрите, вон ещё двое мужчин танцуют.

– Я думал, это девушки.

– Мой друг принял вас за девушек, – громко сказал Джордж Ринг, когда они оказались рядом. Самюэль глядел на пол, стараясь следовать движениям Джорджа Ринга. Раз, два, три, поворот.

– Пойдём наверх, посмотришь, какая у меня шикарная плита.

Раз, два, три, кружимся, притоп.

– Полли Дейси из этого типа девушек, правда? Она сумасшедшая?

– Я лёгкий как пушинка, – думал Самюэль. – Кружусь, снова кружусь, теперь на носочках, встряхиваю бёдрами».

– Не так грузно, Сэм. Ты как слонёнок. Когда она ещё ходила в школу, то запускала мышей в почтовый ящик, и они сжирали все письма. Ещё она проделывала штуки с мальчиками, которые мыли посуду. Я не смогу этого выговорить. Их крики разносились по всему дому.

Но Самюэль уже не слушал. Он кружился, сбиваясь со своего собственного ритма, среди летающих ног, наклонялся и пятился, подпрыгивал на одной ноге и вертелся, волосы падали ему на глаза, а бутылка вращалась. Он вцепился в плечо Джорджа Ринга и откачнулся от него, потом снова навалился.

– Не маши бутылкой. Не маши, говорю. Осторожно. Сэм, Сэм!

Рука Самюэля описала полукруг, и невысокая женщина упала. Падая, она обхватила его ноги, и он увлёк за собою Джорджа Ринга. Ещё один мужчина повалился, успев схватиться за юбку партнёрши. Треск разрываемой ткани, и она рухнула между ними, головой во вздыбленные животы и руки.

Самюэль лежал смирно. Его рот упирался в кудряшки на затылке женщины, упавшей первой. Он высунул язык.

– Слезьте с моей головы, у вас ключи в кармане.

– Нога!

– Ладно. Запросто. Оп-ля.

– Меня кто-то лижет, – взвизгнула самая нижняя женщина.

Потом две девушки из-за стойки стояли над ними – и пинали, и хлопали, и тянули их за волосы.

– Это всё вот он наделал. Он треснул её по голове. Я видела, – сказала племянница управляющего банком.

– Откуда у него бутылка, Лола?

Девушка с галстуком-бабочкой потянула Самюэля за воротник и показала на его левую руку. Он попытался засунуть бутылку в карман, но чья-то рука, похожая на крепкую боксерскую перчатку, крепко в неё вцепилась. Широкое чёрное лицо нависла над ним, таращась. Он различал только белки глаз да зубы.

«Я не хочу, чтобы мне резали лицо. Не режьте мой открытый рот. Бритвы идут в ход только в книжках. Не давайте ему читать книжки».

– Сейчас, сейчас. – Он услышал голос миссис Дейси.

Чёрное лицо отдёрнулось после тычка раскрытым зонтом, и руку Самюэля отпустили.

– Вышвырни его отсюда, Моника.

– Он танцевал, как макака, вышвырни его.

– Если вы его вышвырнете, можете вышвырнуть и меня вместе с ним, – сказал мистер Эллингем, стоявший у бара. Он выставил кулаки. К нему подошли двое мужчин.

– Не разбейте мои очки.

Никаких очков не было.

Они открыли дверь и выбросили его на лестницу.

– Чёртовы монашки! – донёсся крик.

– Теперь ты.

– И старушку не забудьте. Осторожней с её зонтиком, Доди.

Самюэль приземлился ступенькой ниже мистера Эллингема, за ним, держась за зонтик, вылетела миссис Дейси.

____________________
* Ежегодные скачки лошадей.
** Живописные руины католического аббатства XII–XIV вв. в графстве Монмутшир.

4

– Такой непродолжительный визит, – сказал мистер Эллингем. Он подставил под дождь с таким видом, будто высовывал её в окно, сидя в комнате. У его головы по тротуару хлюпали чьи-то ботинки. Мокрые брюки и чулки касались полей его шляпы. – Только вошли и вышли. А где Джордж?

«Они меня раскачивали», – подумал Самюэль.

– Это напоминает мне моего старика. – (Лица миссис Дейси не было видно под зонтом, похожем на личную грозовую тучу на верёвочке.) – Вошли и вышли. Вошли и вышли. На него раз посмотрят – и тут же выгоняют, не задумываясь.

– А «Гейспот»? Туда нельзя, старина. – Самюэль вполне серьёзно подмигнул в пустоту.

– Ты ещё и с грузом. Размахиваешь бутылкой. На меня раз посмотрели и выгнали.

– Он носил с собой маленькую книжечку с видами мест, куда не мог поехать, и по субботам он туда отправлялся.

«Дурак, дурак, дурак», – сказал себе Самюэль.

Лестница внезапно осветилась, открылась дверь, и вышел Джордж ринг. Он вышел осторожно и неторопливо, под приливы музыки и голосов, затихнувших, как только рассеялся дымный луч, вышел и встал на одну с миссис дейси ступеньку, грива его кудрей золотилась в свете, падавшем из окошка над дверью, божество или кентавр, явившееся из преисподней под обыкновенный дождь.

– Они там разозлились не на шутку, – сказал он. – У миссис Кэвенэх разорвалась юбка, под которой ничего больше не было надето. Боже мой, там внизу какой-то Древний Риим, она надела мужские брюки, и теперь у неё ноги точь-в-точь как у паука. Чёрные и волосатые. Почему вы сидите под дождём?

– Это безопасно, – ответил мистер Эллингем. – Под дождём безопасно и приятно. Это приятно и разумно – сидеть под дождём на улице. Здесь нельзя сшибить женщину бутылкой. Видите звёзды? Это Арктур. Это Большая Медведица. Это Сириус, видите, такой зелёный. Венеру я вам не покажу. Хотел бы я быть дома. Хотел бы лежать в кровати под потолком. Хотел бы я лежать, как Роуз, под креслами.

– Кто, в конце концов, полез в драку? Пойдёмте лучше в «Чериох».

– Это вопрос чести.

Они поднялись на улицу. Сначала Джордж Ринг, за ним мистер Эллингем, потом Самюэль и миссис Дейси. Она спрятала его руку в своей.

– Не беспокойся. Прижмись ко мне. Замёрз? Ты весь дрожишь.

– В «Чериохе» всё пройдёт.

«Чериох» оказался плохо освещённой, старой норой с крошечными огоньками. В темноте открой шкаф, где колышется на сквозняке, берущемся неизвестно откуда, ветхая одежда, пахнет нафталином и отсыревшим мехом, и разгляди горящую лампу, пылающие свечи и играющий граммофон.

– Ты уже натанцевался, – сказал мистер Эллингем. – Тебе требуется пространство. Типа Хрустального Дворца.

Миссис Дейси всё ещё держала Самюэла под руку.

– Со мной ты в безопасности. Ты мне симпатичен. Если мне кто симпатичен, я его не выпущу.

– И никогда не имей дело с женщиной, женщиной, которая не может подняться. – Мистер Эллингем указывал на женщину, сидевшую в кресле перед пинбольным столом с нарисованными на нём катерами. Та действительно постоянно пыталась подняться. Она порывисто двинула плечами. – Нет, нет, сначала ноги.

– Когда-то здесь был коровник, – сказал Джордж Ринг, – и на полу лежала настоящая солома.

Миссис Дейси никогда его не выпустит. Самюэль видел блеск симпатии за стёклами её очков и во рту, твёрдом и изогнутом, как мышеловка. Её холодная рука крепко держала его. Если он вырвется и побежит, она загонит его в угол и откроет зонтик у него в носу.

– И настоящие коровы, – добавил мистер Эллингем.

Танцующие и пьющие мужчины и женщины казались старшими братьями и сёстрами тех, кто пил и танцевал в «Гейспоте», только не было ни одного чёрного. У них были тёмно-зелёные лица, лиц цвета морской волны, с нарисованной зыбью у рта и волосами, которые как лишайник охватывали подбородки; красные и пурпурные, синевато-серые, полузатопленные, тускло-коричневые и липко заштукатуренные лица – с глазами цвета фиолетовых чернил или губами как жирный сыр, с розовыми щеками, розовыми веками, розовыми, как живот новорождённой обезьянки; лица табачно-жёлтые – с горчичными, крапчатыми глазами, как ржавчина, выступившая на побелке, лица с чёрными волосами, масляно блестевшими среди пергидроля, со щетиной цвета печенья с коринкой, с шеями как судки, наполненные молотым перцем; а головы их – это головы-моркови, головы-желтки, птичьи головы, головы лысые, как крысы.

– Здесь одни белые, – сказал Самюэль.

– Соль земли, – сказал мистер Эллингем.

Грязная соль земли. Пьяные, как свиньи. Видели когда-нибудь обезьяну, танцующую как человек? Посмотрите на этого царя зверей. Видите его? Съевшего свои губы. Улыбающегося. Проводящего медовый месяц у её ног.

Хотя бы мы и заучим "Приключения...", Но ближе мы ни к Нему, ни к ним не станем...

мне хватило тех дней, что я набивал тот текст. и ближе я стал разве что к чему-то в себе. собственно это и было целью.