...Находясь в тюрьме, мне было не с руки печататься под своей фамилией. В аптечном справочнике я наткнулся на фамилию знаменитого в то время французского фармацевта О.Henry. Мне она так понравилась, что прилипла ко мне в качаестве псевдонимом до конца жизни.
Выходя из тюремных ворот, я не удержался и произнёс фразу, которую, как утверждают, цитируют уже доброе столетие: "Тюрьмы могли бы оказать известную услугу обществу, если бы общество выбирало, кого туда сажать".
В конце 1903 г. Я подписал контракт с нью-йоркской газетой "World" на еженедельную сдачу короткого воскресного рассказа – по 100 долларов за штуку. Этот гонорар по тем временам был очень хорош. Мой годовой заработок равнялся доходам популярных американских романистов.
Взятый темп был тяжёлым испытанем. К тому же, будучи человеком мягким, я не мог отказать и другим периодическим изданиям.
За 1904 год я напечатал 66 рассказов, за 1905-й – 64. Иногда, сидя в редакции, я дописывал сразу два рассказа, а рядом переминался редакционный художник в ожидании, когда можно будет приступить к иллюстрациям.
Читатели американских газет не осиливали большие тексты, терпеть не могли философствования и трагические истории. Мне стало не хватать сюжетов, и я всё чаще черпал, а то и покупал их у друзей и знакомых.
Постепенно я сдал и снизил темп. Тем не менее 273 рассказа за 8 с половиной лет – неплохой результат! Рассказы обогатили газетчиков и издателей, но не меня. Торговатся я терпеть не мог. Вот третьего дня мистер Гилмену Холл сказал, что я должен ему 175 долларов. Думаю, что должен ему не больше 30, но он умеет вести счета, а я нет...
Я не любил светских раутов, предпочитал уединение, не давал интервью. По нескольку суток без видимой цели бродил по Нью-Йорку, потом запирал дверь комнаты и писал.
В блужданиях и отшельничестве я узнавал и "переваривал" большой город, Вавилон-на-Гудзоне, Багдад-над-Подземкой, – его звуки и огни, надежды и слёзы, сенсации и провалы. Кто-то сказал про меня, что я был поэтом нью-йоркского дна и нижних ступенек социальной лестницы, мечтателем и фантазёром кирпичных закоулков...
... Последние недели жизни О. Генри провёл в одиночестве в нищем гостиничном номере. Он изболелся, много пил, уже не мог работать. На 48-м году жизни в нью-йоркской больнице он ушёл в иной мир, в отличие от своих героев так и не получив чудесную помощь свыше.
Похороны писателя вылились в настоящий огенриевский сюжет. Во время панихиды в церковь ввалилась весёлая свадебная компания и не сразу поняла, что придётся подождать на паперти.