[показать]

Газета «Правда» уже «похоронила» Этель-Лилиан Войнич на своих страницах. «Огонек» открыл, что она жива. Гонорары за издания «Овода» в СССР пришлось заплатить...


Ее книги продолжали выходить и после революции, «Овод» печатался в СССР миллионными тиражами, имя Войнич знал каждый школьник -- мальчишки мечтали бороться и умереть за свободу, как Овод, а девочки плакали над историей любви Артура и Джеммы...

Сама писательница в это время тихо жила в маленькой квартире на последнем этаже высотного дома, расположенного на окраине Нью-Йорка. И-Эль-Ви, как звали ее немногие близкие друзья, была совершенно уверена, что о ней давно забыли и на родине, в Англии, и в далекой России. Сохранившееся в ее домашней библиотеке последнее издание «Овода» на русском языке вышло незадолго до революции.

О своей популярности в СССР Этель Войнич узнала лишь в 1955 году, когда ей в руки попал свежий номер «Огонька» со статьей писательницы Евгении Таратуты «Роман «Овод» и его автор».


«...Книга «Овод» выдана Таратуте Жене за лучший ответ по конкурсу образцовой детской библиотеки им. Г. А. Усиевича». Этот маленький томик, отпечатанный на серой газетной бумаге, Евгения Александровна бережно хранит до сих пор. Он чудом уцелел, когда в тридцать седьмом ее с мамой как «членов семьи врага народа» сослали в Сибирь.

Через два года Женя сумела нелегально, без документов приехать в Москву и -- случай по тем временам совершенно уникальный -- добиться полной реабилитации.

Это, однако, не спасло ее от нового ареста. После десяти месяцев, проведенных в Бутырской тюрьме, Евгения Александровна оказалась в инвалидном лагере, расположенном чуть южнее Полярного круга...

Можно сказать, ей повезло -- вскоре после смерти «вождя и учителя» приговор отменили, и Евгения Александровна смогла вернуться в Москву. Ее даже приняли на прежнее место работы -- в Институт мировой литературы. Поручили вычитывать чужие тексты, сверять цитаты (о более серьезных занятиях для «бывшей иностранной шпионки» с дипломом МГУ в то время и речи быть не могло).

«...Ныне покойной Этель Лилиан Войнич и не снились те гонорары, которые сегодня получают некоторые бойкие драматурги, пишущие инсценировки по ее роману...» -- фельетон в «Правде» попался Евгении Александровне на глаза случайно. Подвергать сомнению информацию главной газеты СССР было не принято, но она все же позвонила в редакцию.

-- Год у нас сейчас 1954-й? -- раздраженно сказал голос на другом конце провода. -- Значит, Войнич уже за девяносто. Так долго не живут.

И повесили трубку.

А Евгении Александровне стало обидно за любимую писательницу. Она опросила всех знакомых преподавателей университета. Те в ответ лишь молча пожимали плечами. Ни в одной библиотеке не нашлось ни книг, ни статей о Войнич. Лишь в Литературной энциклопедии, изданной в 1929 году, автору «Овода» было посвящено несколько строк...

О том, как Евгения Александровна Таратута в Москве искала англичанку Этель Лилиан Войнич, можно рассказывать долго. Старые пожелтевшие от времени письма и фотографии, документы, хранившиеся много лет в разрозненных архивах -- из них она в конце концов узнала историю Лили Буль, Лилии Григорьевны, Булочки, И-Эль-Ви...

Это была история любви. Она -- младшая из пяти дочерей известного английского математика и философа Джорджа Буля. Ей недавно исполнилось двадцать лет, закончив обучение в Берлинской консерватории, она путешествует по Германии, затем почти год живет в Париже. Этель Лилиан Буль, очевидно, была натурой ранимой и впечатлительной -- «в знак скорби по печальному состоянию всего мира» она одевается во все черное.

Вернувшись в Англию, Этель встречает там Сергея Кравчинского, русского революционера, бежавшего из России и живущего в Лондоне в эмиграции (сегодня это имя мало кому известно, а в начале века прогрессивная молодежь зачитывалась романом «Андрей Кожухов», ходившем в списках и подписанным псевдонимом Степняк).


Кравчинский старше Лили на тринадцать лет, шутя называет ее Булочкой и рассказывает, рассказывает о том, как пробирался через границу в Герцеговину, когда там вспыхнуло восстание против турецкого ига, как девять месяцев провел в итальянской тюрьме за участие в вооруженном мятеже в провинции Беневенто...

Она слушает, затаив дыхание, -- вот она, настоящая жизнь, вот он, человек, готовый умереть за свободу всего человечества! Спешно собравшись, Лили Буль уезжает в Россию, на родину Сергея Михайловича.

Она проведет там больше двух лет, зарабатывая на жизнь уроками музыки, а вернувшись домой, начнет писать свой первый роман. Прообразом Овода станет, естественно, Степняк.


[показать]

в английской школе по программе её не проходят...

Ой, это все совсем не так! Разве ты не знаешь?
У нее была удивительная судьба, которую в СССР как только не перевирали!

«Овод» был закончен в конце 1895 года. Буквально через несколько дней, 23 декабря, Этель Войнич узнает о трагической гибели Сергея Кравчинского.

Казалось, никого из свидетелей этих, очень далеких, событий уже нет на свете. И вдруг (Евгения Александровна вначале глазам своим не поверила) -- в ежегодном справочнике «Who is Who?»: «Войнич (Этель Лилиан Буль) -- писатель и композитор... Адрес: 450 Вест, 24-я улица, Нью-Йорк».

Она жива. Есть точный адрес. Но самое простое -- написать письмо -- невозможно. Любой контакт с заграницей для человека, который недавно вернулся из заключения, вполне мог обернуться новым сроком. Все собранные материалы она принесла в «Огонек». Статью опубликовали, но написать, что известная писательница жива до сих пор, не решились. Раз «Правда» пишет «покойная», значит, так оно и есть.

Через некоторое время Евгении Александровне сказали, что в США «с ответственной политической миссией» едет группа советских писателей и журналистов. В ее составе был и главный редактор «Огонька». Она долго упрашивала Анатолия Софронова зайти к Войнич, передать журнал. И услышала в ответ: «Нам будет некогда. У нас очень много ответственных встреч с прогрессивной американской общественностью».


Но по другую сторону океана советская делегация оказалась в весьма щекотливом положении после того, как один из ее участников «передал привет и наилучшие пожелания» американским писателям от Льва Квитко, расстрелянного несколько лет назад. Когда об этом стало известно, писатель-коммунист Говард Фаст демонстративно, со скандалом вышел из рядов компартии... Надо было как-то спасать положение. В день отбытия на родину, в восемь часов утра «миссионеры» помчались к Войнич.

Потом в «Огоньке» появился большой материал Анатолия Софронова, посвященный встрече с писательницей. Начинался он почти как древнегреческая эпическая поэма: «Тусклое солнце висело над многоэтажными громадами Нью-Йорка. Ветер бросал на мостовую обрывки газет, пестрые обертки, пустые кульки. Из подвалов домов рабочие в потертых комбинезонах доставали ящики с мусором...»

Евгения Александровна с Этель Лилиан Войнич так никогда и не встретилась.

«Нью-Йорк. Ноябрь 12. 1956. Дорогая Е. Таратута! Я очень встревожена известием о Вашей тяжелой болезни и шлю Вам мое сочувствие и желание для быстрого и полного выздоровления. Я не забыла и не забуду, сколько я Вам обязана. Недавно мы послали Вам мой перевод писем Шопена. Вероятно, он уже пришел в Москву?.. Очень теплый привет Вам и всем, кого Вы любите». Почти все свои письма Войнич, которой исполнилось девяносто два года, писала на русском языке. Догадывалась ли она о причинах «серьезной болезни» Евгении Александровны или нет -- неизвестно.

...Кажется, где-то в конце пятидесятых советские издательства -- с опозданием на несколько десятков лет -- выплатили-таки Войнич гонорары за издание ее романов в Советском Союзе.

Скончалась писательница 27 июля 1960 года. Ее именем названа одна из малых планет, открытых десять лет спустя. Как сообщили нам в Книжной палате, книги Войнич издаются до сих пор. Тиражи, правда, невелики -- около 400 тысяч экземпляров за последние два года.


[показать]

Это была статья
Екатерина САФОНОВА
"ОГОНЕК", № 51, 22 декабря 1997

А следующая - из Каравана истории.

Почтальон мистер Фрейби взгромоздил свою пухлую сумку на стойку и вытер лоб тыльной стороной ладони:

- Ну и жара, и небо все затянуло, не иначе к грозе...

Его старый приятель консьерж мистер Бентон согласно покивал головой.

- Вот, держи, - отдышавшись, продолжил Фрейби и вывалил на стойку пеструю пачку конвертов, газет и журналов. - Вашей старой миссис опять больше всех. Эти русские просто решили завалить ее почтой.

- Да уж... - опять согласно покивал Бентон.

- А кто она, эта дама? А, Питер? - не унимался Фрейби. - Что-то я не припомню, чтобы когда-нибудь носил столько писем в одну квартиру, тем более от русских. А здесь уже который месяц, и все из России да из России...

Мистер Бентон решил, что разговор с Филом все же приятнее, чем одинокая дремота в безлюдном холле, и прокашлялся.

- Да, за те одиннадцать лет, что я здесь проработал, она, почитай, и открытку не к каждому Рождеству получала, а теперь ты только погляди... Мисс Энн Нилл, что приглядывает за этой пожилой леди, говорит, что она англичанка. Только фамилия у нее не английская, вовсе не английская, приятель. Вроде как муж у нее был то ли поляк, то ли русский.

- Так, может, это ее русская родня нашлась, вот и шлют письма?

- Может, и так, кто знает, - пожал плечами Питер. - Только уж что-то больно много всего - и посылки, и бандероли...

...В тесной гостиной крошечной, как спичечный коробок, квартирки под самой крышей сидела сухонькая старушка в накинутом на плечи теплом платке. Она постоянно зябла, даже в эту июльскую жару... Ее тонкие, тронутые старческим артритом руки, похожие на лапки воробышка, теребили листок бумаги, испещренный нездешними буквами. Вскрытый конверт с изображенным на нем заснеженным лесом лежал на ее коленях. Взгляд пожилой дамы был устремлен куда-то далеко, за мутные стекла окна, туда, где в сером нью-йоркском небе без устали сновали такие же серые, как и оно само, голуби. Опять письмо, и опять порция дотошных вопросов: о ее жизни, об истории ее романа, о прототипах. Похоже, они вознамерились узнать о ее жизни больше, чем помнит она сама. Ах, эти вопросы... Уж слишком они бередят все, что, казалось, давно быльем поросло. Как все-таки точны эти русские выражения... Собственная память и в самом деле порой представлялась Лилиан лабиринтом из полузаросших высокой травой тропинок, которые то обрывались на полпути, то вдруг приводили вовсе не туда, куда следовало... Неужели они думают, что она тридцать лет пряталась в Нью-Йорке от своих воспоминаний, чтобы на старости лет пустить в свою память толпу чужаков? Не для этого, вовсе не для этого... Но отвечать придется, иначе она рискует прослыть невежливой...

Старая леди оторвала взгляд от окна и вновь перевела его на листок, который держала в руках... Взгляд ее медленно заскользил по строчкам, составляя фразы из полузабытых русских слов... Боже мой, как она любила когда-то этот язык и эту страну... Даже сейчас, когда собственная молодость казалась ей менее реальной, чем судьбы созданных ее воображением героев, этот язык для нее все равно что музыка. До встречи с Сергеем она никогда не слышала, как он звучит, - непохожий на европейские, поистине волшебный. Даже ее фамилию, такую обыденную для любого англичанина, такую непоэтическую Буль, Сергей с помощью русского языка сумел превратить в милое и ласковое прозвище - Булочка. И тут же объяснил, что значит русское слово "булочка" - нечто горячее, сдобное и мягкое, пахнущее корицей или ванилью. В дни ее далекого детства лавка булочника была прямо напротив их дома. И каждое утро в ее витрине появлялись подносы с этим поджаристым великолепием в пятнышках изюма, в подтеках повидла и глазури. Но маленькая Лили Буль их никогда не пробовала...

Она вспомнила, как они, бывало, завтракали в Лондоне темным декабрьским утром. Кухня, еще не успевшая нагреться с ночи, тонула в холодном мраке, освещаемая только синеватым светом горящих на улице газовых фонарей да огнем топившейся плиты. Мать разливала по выщербленным чашкам жидкий кофе. Иногда Лилиан, как самой младшей из сестер, доставалась к кофе ложка молока. Помолившись, они принимались молча жевать вчерашний хлеб - он стоил у булочника дешевле свежего... Их отец Джордж Буль, профессор математики в Королевском колледже в Корке, умер спустя несколько месяцев после появления на свет Этель Лилиан. Похоронившей мужа Мэри Буль и самой впору было лечь в могилу: она осталась одна с пятью маленькими девочками на руках и вовсе без средств...

Очнувшись от первого приступа горя, Мэри забрала дочерей и переехала в Лондон - там было проще найти работу. Жалованье учительницы математики, хоть и мизерное, давало возможность ей и девочкам не умереть с голоду и всегда иметь кусок хлеба, пусть и вчерашнего... И ни о чем так не мечтала маленькая Лилиан в темноте холодной кухни, как о золотистой булочке из витрины мистера Хэйда... И вот теперь ее саму окрестили Булочкой. Ну не сказка ли? Не волшебство? Да, встреча с Сергеем действительно была похожа на сказку.

Декабрь окутывал Лондон таинственным предрождественским туманом, а они с Шарлоттой брели в этом залившем улицы молоке, будто библейские странники, ориентируясь по горевшим фонарям, как по звездам. Она уже тогда была почему-то уверена, что в конце пути их ждет что-то необычайное. Так оно и оказалось. Дверь им открыл лобастый мужчина с львиной гривой волос. И едва взглянув на него, она сразу же узнала эти глаза... Глаза с портрета, так поразившие ее совсем недавно...

…Даже не поворачиваясь, миссис Войнич до мельчайших деталей помнила, как выглядит портрет, висевший за ее спиной: юноша в черном стоит, опершись рукой о колонну. Все в нем изящно: тонкие губы крепко сжатого рта, стрелки бровей и загнутые темные ресницы, подчеркивающие выразительность глаз. Старая леди вспомнила, как увидела портрет впервые. Это было весной 1885 года. Ей тогда едва исполнился двадцать один год. Она заблудилась, бродя по бесконечным залам и переходам Лувра... Полотна на стенах сменяли друг друга. Школы, мастера, времена, масло, пастель и акварель - все смешалось в каком-то волшебном водовороте, который так затягивал Лилиан...

Это была ее первая поездка в Париж, куда она смогла отправиться благодаря нежданному наследству. Девушка наслаждалась одиноким стуком своих каблучков, гулким эхом отражающимся от дворцовых сводов. И вдруг в одном из музейных залов она ощутила направленный на нее из дальнего угла взгляд. Обернувшись, она увидела эти обжигающие глаза, которые смотрели, казалось, прямо ей в душу... Подойдя ближе, Лилиан несколько минут рассматривала незнакомого итальянца на старинном портрете: тонкие пальцы, высокий лоб...

И вот, вынырнув декабрьским вечером из молочного лондонского тумана, она снова увидела эти глаза. На нее внимательно и приветливо смотрел хозяин квартиры, в которую они с Шарлоттой только что позвонили, эмигрант из России, автор так поразившей ее воображение книги о русских нигилистах Сергей Кравчинский.

Сейчас Лилиан уже плохо помнит, о чем именно они говорили в тот первый свой вечер. Но ощущение тепла, которое окутало ее в лондонском доме на Гроу-Гарденс, она, казалось, и до сих пор чувствует всем своим существом. В Берлине, откуда Лилиан вернулась всего год назад, закончив там высшую музыкальную школу, люди относились к незнакомцам совсем иначе. Да, в сущности, и в ее родном Лондоне не принято было в первый же вечер откровенничать с человеком так, как будто знаешь его всю жизнь. Но русские, как утверждал Сергей, именно так и живут. Говорят, у них в деревнях каждый отвечает за всех, а все - за каждого. Говорят, они порой поют прямо на улицах: когда спьяну, а когда и просто так - от избытка чувств. И в гости ездят вовсе не по приглашению, а просто потому, что соскучились по приятелям или родственникам. А на святочной неделе там катаются на тройках по огромным заснеженным полям. И совсем не мерзнут, потому что в России снег не колючий, как в Англии, а мягкий и пушистый. Однако упаси Господь в таком заснеженном поле попасть в метель! Сергей рассказывал, что во время русских буранов иной раз пропадали целые обозы...

В ту зиму она часто бывала в удивительном доме, где жили Кравчинский с женой и где часто собирались русские, вынужденные скрываться в Англии от царской полиции. Вечерами Сергей рассказывал ей о России... Лилиан слушала, и ее словно окутывала мягкая мерцающая волна, в груди замирало, а щеки заливал горячий жар...

Когда она поняла, что это любовь? Наверное, когда прощалась с ним на вокзале Ватерлоо весной 1887 года. Он по-отечески поцеловал ее в лоб, еще раз заставил проверить, на месте ли билеты, и повторить заученные наизусть адреса и фамилии. Записывать он ей почти ничего не разрешил - это было слишком опасно... Теперь они говорили только по-русски: Сергей считал, что Лилиан надо неустанно практиковаться, чтобы к моменту приезда в Россию она не чувствовала языкового барьера. Он не уставал удивляться способностям Лили к языкам: после того как Сергей спел ей несколько украинских песен, девушка запомнила пару десятков украинских фраз, а ее русский и вовсе с каждым днем становился все лучше. Он говорил с ней обо всем этом, ласково касаясь рукой ее плеча... И она вдруг поняла, что больше всего на свете сейчас хочет, чтобы он не убирал свою руку... Поняла и ужаснулась этой мысли. Он ведь женат, и его жена Фанни Марковна так добра к ней... Как только могло подобное прийти ей в голову? Он заметил тень испуга, промелькнувшую в ее глазах, но истолковал это по-своему:

- Не бойтесь ничего, Лили, моя родина - удивительная страна, вы полюбите ее так же страстно, как я.

"Вас", - чуть было не добавил он. И тоже ужаснулся своей мысли. Раньше ему казалось, что он относится к Лилиан как к младшей сестре, которую хочется защищать и опекать, учить жизни и оберегать от ударов судьбы. Бог знает, что они наговорили бы друг другу в тот день на вокзале, если бы не самые точные на свете лондонские поезда...

Весенний Петербург показался Лилиан немного похожим на Лондон: те же каменные улицы без деревьев, тот же стук колес по булыжным мостовым. Но вечера здесь были совсем не лондонскими. Необыкновенно длинные, они никак не кончались, и даже ночью на небе оставалась тонкая светлая полоска, в которой исчезала вечерняя заря и тут же рождалась утренняя. Паша Караулова, сестра Фанни Кравчинской, свояченица Сергея, у которой поселилась Лилиан, сказала, что эти белые ночи - великая тайна Санкт-Петербурга, время рождения любви... Но Лилиан почему-то казалось, что нигде в мире молодежь так мало не думает о любви, как в этой необыкновенной стране. Во всяком случае, те пятеро, которых только что повесили в Шлиссельбурге за попытку убить царя, уж точно потратили весенние вечера своей юности не на романы. Они готовили бомбы и рисовали на листках маршруты возможного проезда царского эскорта, крестиками помечая наиболее выгодные места для расстановки метателей. Необыкновенные, таинственные люди, совсем как из книг Сергея... Они убийцы? Ну и что из того? Никто в целом мире не в силах был бы убедить ее теперь, что есть на свете человек прекраснее Сергея Кравчинского. А разве он не убил? Он сам рассказывал ей, как зарезал генерала Мезенцева средь бела дня прямо посреди Михайловской площади. Именно после этого он и вынужден был уехать за границу. И теперь вообще вряд ли сможет вернуться в Россию, по которой обречен вечно тосковать. Она попросила Пашу показать ей ту площадь и долго стояла, представляя себе, как падает на булыжник, зажимая рану рукой, окровавленный генерал Мезенцев, а Сергей быстрым шагом удаляется от него, заворачивая на Большую Итальянскую улицу, как он вскакивает в дрожки и искры брызжут из-под копыт стремительно взявшей с места лошади. И как смотрит на все это застывшим от ужаса взглядом мальчик в матроске и шапке с помпончиком, вышедший ранним августовским утром на прогулку с нянюшкой...

…Да, похоже, все, что можно было узнать о связи Лилиан с русскими революционерами, ее читатели из России уже знают. Какое счастье, что в этой стране по-прежнему мало кто думает о любви! Во всяком случае, пока никто из ее корреспондентов не позволил себе спросить ее об этом. А если бы и решился, это ни к чему не привело бы. Свои тайные мысли она предпочитает оставить при себе. И уж тем более теперь приложит максимум усилий, чтобы убедить всех, что они с Сергеем Михайловичем Кравчинским просто служили общему революционному делу. А там пусть думают что хотят... Старая леди печально усмехнулась: да ведь ей той весной, похоже, и самой так казалось. Теперь пожилая обитательница нью-йоркской квартиры Этель Лилиан Войнич вспоминала о своем юношеском максимализме с улыбкой. Как же мало она тогда знала! И не только о жизни, но и о себе самой. Ей казалось, что стоит найти Дело, которому можно отдать жар своей души, и Любовь отступит, перестанет мучить неосуществимыми грезами, бессмысленными сожалениями о том, что не сбылось... Но все вышло наоборот.

Любое дело, которому она служила, было только продолжением Любви. Она полюбила язык, на котором Сергей говорил, страну, по которой он тосковал, она переводила на английский его любимых поэтов... Да и свои романы, которые, как теперь выяснилось, читает и перечитывает так много людей, она начала писать только потому, что Сергей однажды решил, что из нее может получиться писательница...

"Ах, Лили, если бы вы знали, как же мне ваши описания природы нравятся! Положительно вы должны попробовать свои силы в писательстве. Кто может двумя-тремя словами схватить и передать характер природы, тот должен уметь схватить и вразумительно передать характер человека и явления жизни..." Это письмо она получила от Сергея летом 1889 года в деревне. Она уехала туда почти сразу же по возвращении из России, даже не распаковав как следует багаж и не ответив ни на один вопрос обеспокоенных и недоумевающих друзей... Да и что в самом деле было отвечать? Что, едва ступив на перрон лондонского вокзала и завидев вдали знакомую голову с львиной гривой волос, она поняла: для нее ничто не изменилось и никакое Дело не сможет заслонить в ее душе Любовь? Они вместе с Сашенькой, второй сестрой Фанни, стояли на перроне... Кравчинский махал им шляпой, пробиваясь сквозь вокзальную толпу. Зубы Лилиан помимо ее воли выбивали барабанную дробь. Вот сейчас он обнимет ее, и все произойдет само собой... Еще не успев осознать, чего же ей на самом деле хочется больше: чтобы он наконец все понял или чтобы все осталось по-прежнему, она почувствовала, что бешеный стук внутри нее внезапно оборвался, уступив место ледяной тишине: Сергей Михайлович сердечно пожал ей руку и, подхватив саквояж Лили, весело, по-отечески чмокнул ее в щеку: "Ну же, Булочка, рассказывайте все!" И она послушно и спокойно рассказывала ему о России, в которой провела два года; о том, как ходила с Пашей Карауловой лечить крестьян где-то под Псковом, в имении родителей ее мужа; как учила музыке детей в семье вдовы церемониймейстера императорского двора; как носила передачи в дом предварительного заключения на Шпалерной; как провожала в Сибирь вслед за ссыльным мужем Пашу вместе с маленьким сыном Сереженькой; как записывала на Волге песни бурлаков. Она рассказывала обо всем и молчала о самом главном. О том, что так и не смогла понять его любимую страну с ее вечно грязными вокзалами, пьяными мужиками, с ее невежеством и каким-то патологическим презрением к цивилизации... И о своей любви, которую она так и не смогла заглушить за время двухлетней разлуки, тоже молчала...

Деревня ей, конечно, не помогла - как раньше не помогла Россия. Но за роман Лилиан все-таки принялась. И с самого начала решила, что он обязательно будет о любви, о такой, как у них с Сергеем - томительной и запрещенной. А борьба? Революционный пафос, с которым потом так носились ее читатели? Да просто для ее героев борьба была образом жизни: как охота для тигров или вечный мороз для белых медведей. Вот и все... Они начали входить в ее жизнь один за другим: Артур, Джемма, Монтанелли, Мартини, Зита Рени... Каждого ждали в романе любовь, обязательно несчастная... Были ли ее герои похожи на друзей и знакомых Лилиан? Боже мой, ну конечно: у Джеммы - седая прядь в волосах, как у Шарлотты Уилксон, у Артура - руки и брови того самого юноши с луврского портрета, и о литературе Овод говорит так, как говорил о ней Сергей. Но ведь русским, что пишут ей письма, этого мало - они хотят знать имена прототипов.

Этель Лилиан Войнич обвела взглядом стены своей крошечной гостиной. С полок на нее десятками корешков смотрели ее романы: "Овод" на грузинском, "Овод" на китайском, "Овод" на латышском и венгерском, на хинди и урду. Пачки писем, бандероли с книгами... Все это началось четыре года назад, когда русским вдруг пришла в голову идея спустя целую жизнь отыскать автора их любимого романа. Удивительно, как им это удалось... Наверное, они действительно его любят. Недавно к ней даже приезжали из русского посольства с кинопроектором, чтобы показать фильм, снятый по ее роману в СССР! Ее воспитанница Энн находит все это необыкновенно милым. Что ж, история с неожиданно обрушившимся на нее вниманием только подтверждает, что русские остались такими же, какими были во времена ее молодости. Они ни в чем не знают меры и уж если за что-то берутся, то отдаются этому со всем жаром души. Они даже выплатили ей гонорар за те издания романа, которые вышли в советское время. Энн говорит, что у них теперь есть деньги, много денег - столько, что они вполне могли бы позволить себе даже путешествия... Но куда уж ей ездить... Девяносто шесть лет - не лучший возраст для странствий... Решено! Отвечая на их дотошные письма, она станет ссылаться на возраст, на слабую память. Ну, право слово, чего можно ждать от девяностошестилетней старухи?

Хотя о Михаиле все-таки пришлось им рассказать, как-никак она носит его имя... Поистине самое удивительное в этой истории то, что Михаила Войнича она встретила в доме Сергея. И что именно Миша спустя пять лет сообщил ей о смерти Кравчинского. Неисповедимы пути Господни!

...Звонок колокольчика возвестил о приходе на Гроу-Гарденс позднего гостя. На пороге стоял незнакомый молодой человек, близоруко щурившийся и сжимавший в руках измятый клочок бумаги. Он, не говоря ни слова, протянул его хозяевам и через несколько минут дом уже был полон шумной суеты. Незнакомец оказался бежавшим из иркутской ссылки поляком Михаилом Вильфредом Войничем, а на листке, который он принес, значился лондонский адрес Кравчинских, собственноручно записанный Пашей Карауловой.

- Я все-все продал, даже жилет, даже очки... Еще в Гамбурге продал... На билет денег хватило, а на еду почти не осталось, извиняющимся тоном, как будто оправдываясь, рассказывал уже умывшийся и переодетый Михаил, дожевывая пятый бутерброд.

- Да вы кушайте, кушайте, - улыбнувшись, приободрила его Фанни Кравчинская. - Потом все расскажете.

Михаил благодарно улыбнулся и подлил себе чаю из самовара.

- Вы не представляете, там, в Гамбурге, я почти неделю прятался в порту среди штабелей досок Потом наконец мне удалось попасть на корабль, уходивший в Англию с грузом фруктов. А я ведь, к стыду своему, ни слова не знаю по-английски. Но вспомнил об этом, только когда очутился в Лондоне. Я просто шел по улице и тыкал всем прохожим в нос эту записку. Если бы не тот студент, что меня проводил, нипочем бы вас не нашел.

Лилиан сидела склонившись над столом и, прислушиваясь к рассказу неожиданного гостя, сверяла типографские гранки для журнала "Свободная Россия". Раз за разом, приподнимая голову, она ловила все чаще останавливавшийся на ней взгляд Войнича. Близоруко прищуриваясь, он вглядывался в ее лицо, как будто пытаясь что-то вспомнить. И наконец решился задать ей давно, видимо, мучивший его вопрос:

- Мог ли я видеть вас раньше? Вы были в Варшаве на Пасху 1887 года?

Лилиан не могла не помнить ту Пасху. Она тогда сделала остановку в Варшаве по пути в Петербург. Целый день бродила по улицам и долго смотрела на главную городскую тюрьму, называемую жителями "Цитаделью".

- А я весь день простоял у окна своей камеры. Из него мне были видны кусок сквера и девушка, лицо которой, как мне тогда показалось, я запомнил на всю жизнь... Так, значит, это были вы?

Через два месяца Сергей Кравчинский вместе с женой уехал в Америку читать лекции о русских нигилистах, чтобы заработать деньги на издание "Свободной России". Как загипнотизированная, продолжала она после отъезда Кравчинского чуть ли не каждый вечер приходить в дом, где они познакомилась и где Сергей впервые назвал ее Булочкой... До возвращения хозяев в пустующем доме поселился Михаил. Его лицо всегда освещалось радостью, стоило ему увидеть в окошко Лили. Он никогда не спрашивал, зачем она пришла, и делал вид, что те вымученные предлоги, которые она каждый раз изобретала, чтобы прийти на Гроу-Гарденс, и в самом деле являются очень важными причинами для визита. Михаил кипятил воду, заваривал чай и, пока Лилиан грела озябшие руки о чашку, неотрывно смотрел на нее. Под его взглядом мрак одиночества, тугими тисками охвативший ее после отъезда Сергея, рассеивался, уступая место покою тихого зимнего вечера... Как ей было не поверить, что Михаил послан ей во спасение? И, кроме того, разве брак создан для любви, а не для искренней дружбы и совместной работы? Они поженились в 1892-м. А через три года, к зиме 1895 года, был готов ее роман.

...Бог мой, зачем они заставляют ее все это вспоминать?! Никогда она не была так счастлива, как той осенью, и никогда больше в ее жизнь не приходило такое всепоглощающее горе... Старая леди отдернула кисейную занавеску на окне и прислушалась, как шуршат по стеклу дождевые капли. Вот так же и тогда, много лет назад, она подолгу стояла у окна, слушая дождь, только он был холодный, лондонский. Она вспоминала лето. Четыре душных месяца пролетели в итальянских архивах: как один день библиотека Маручеллиана во Флоренции, Государственный архив и Гражданский музей в Болонье... Она сверяла последние детали, которые в ее романе должны быть безупречны. Италия, борьба за свободу... Что может стать лучшим фоном для романа о трагической любви?!. В окна врывался запах цветущих магнолий, смешиваясь с особенным, пряным ароматом старых книг и газет... Сегодня Сергей опять просил дать ему почитать рукопись: "Ну же, Булочка, как не стыдно так мучить вашего старого опекуна! Еще немного - и я просто умру от любопытства: ведь за эти семь лет вы и листочка мне прочесть не дали". Понимал ли он, что для нее отдать ему рукопись - все равно что решиться на признание, которого они оба так жаждали и так боялись? А может быть, поэтому так настойчиво и просил? Но она все тянула... Пока не дотянула до рокового декабрьского утра, после которого уже ничего нельзя было изменить...

Всегда встававшая рано, в тот день Лилиан залежалась в постели... Всякий раз, как только она пыталась встать, ее охватывала странная слабость. Решив, что у нее начинается инфлюэнца, Лили решила остаться в постели чуть дольше. И сама не заметила, как забылась тревожным горячечным сном...

Ей снился Сергей. Они стояли на берегу озера, на самом краю рыбацкого причала. Сергей смотрел на кроваво-красный закат, расстилавшийся над водой. Вдруг причал начал отделяться от берега и медленно уходить под воду. Лилиан попыталась крикнуть, но голос, как это часто бывает во сне, ее не слушался... Лили проснулась неожиданно и резко села на кровати, пытаясь унять бешено колотившееся сердце. Она могла поклясться, что ее разбудил гудок паровоза, хотя прекрасно знала, что живет вдали от железной дороги и паровозу здесь совершенно нечего делать. Встав с постели, на ватных непослушных ногах она побрела в кухню готовить себе кофе. Сердце то проваливалось вниз, то замирало. В то декабрьское утро 1895 года Сергей Кравчинский попал под поезд, переходя железную дорогу неподалеку от своего дома в предместье Лондона. Все было кончено...

Со смертью Кравчинского мир русского эмигрантства, в котором она провела столько лет, начал вдруг стремительно терять краски. Споры стали казаться мелкими и скучными, дела - ненужными и бесперспективными. Сергей словно унес с собой свечу, что освещала ей все вокруг... И теперь окружающее тонуло во мраке. Какое-то время дружеские связи еще удерживали ее возле русских. Зина Венгерова даже перевела на русский ее "Овода", и они вместе с мужем Николаем каким-то чудом смогли напечатать его, с сокращениями и пропусками, в своем журнале "Мир Божий". У нее хватило сил сделать вид, что выход "Овода" на русском для нее очень важен. А после все начало рваться, стремительно и неотвратимо. Она ушла от Михаила - просто не могла больше видеть его собачий преданно-всепрощающий взгляд...

А потом был Зигмунд Розенблюм... Мальчик с лицом мудрой обезьяны. Они познакомились еще раньше, весной 1885-го, перед тем как она уехала в Италию дописывать роман. Странно, но Зигмунд тоже родился в России, в Одессе. Говорил ей, что в его родном городе русский язык звучит куда интереснее, чем в Петербурге: живее, сочнее. В девятнадцать лет он убежал из дому в Южную Америку, подальше от матери и отчима, которым он слепо верил и которые бесстыдно его обманывали. Это он рассказал ей о южноамериканском бродячем цирке, о жизни рабочих на рудниках. И эти его странствия стали потом южноамериканскими приключениями Артура. Вот о нем обязательно надо рассказать этим любителям подробностей и прототипов: его имя - позже он станет известным как Сидней Рейли - может вызвать у русских настоящий переполох. Кто-то, помнится, говорил ей, что после революции Рейли немало насолил большевикам. Кажется, он устроил целое восстание... Она вспомнила их странные встречи, ощущение исходившей от Зигмунда магнетической силы... Лилиан всегда знала, что он плохо кончит: даже лучшие черты его характера представлялись ей опасными. Смелость граничила с безрассудством, страсть - с жестокостью. Но с Лилиан он всегда был трогательно нежным - часто усаживался перед ней, клал голову на скрещенные руки и молча наблюдал за всем, что она делает: как пишет, разливает чай, переворачивает страницы книги, нарезает хлеб... Иногда он принимался ее поддразнивать: показывал язык, делал "козу" и вообще вел себя как шаловливый мальчишка. В эти моменты с его лица не сходила какая-то лукавая улыбка. Да он и был для нее мальчишкой, братишкой, младше лет на десять, который потерялся в детстве и воспитывался где-то далеко у злых и жестоких людей. Какое-то время ей даже казалось, что этого озлобленного и опасного волчонка еще можно приручить.

В 1898-м, после смерти Сергея и расставания с Михаилом, ей было невыносимо одиноко. Она боялась темноты, тишины, незнакомых ночных шорохов... Зигмунд просто спасал ее, спасал от самой себя. Ей казалось, что после их встреч он тоже становится другим, но, наверное, это только казалось. Она часто вспоминала его, когда писала свой второй роман, роман о несчастном мальчике Джеке Реймонде. Зигмунд, кажется, так и сгинул в России во время одной из своих контрреволюционных авантюр. Впрочем, она ничего не знает наверняка о его смерти: новости из России доходили до нее в те годы уже нерегулярно...

Вскоре Войнич уехала в Нью-Йорк - подальше от своих воспоминаний. И вот спустя целую жизнь воспоминания сами нашли ее. Что она испытала, когда поняла, что это все же произошло? Наверное, изумление от того, как все-таки упряма жизнь. И страх - сродни тому, что испытал доктор Франкенштейн, к которому в дом вломилось порождение его таланта. Пожалуй, она вообще не сразу поверила в то, что это происходит наяву. Ну а потом ей пришлось со всем примириться. Популярность - это стихия. Нельзя предугадать, когда она тебя настигнет. В сущности, если смотреть со стороны, это неплохо - слава, внимание, неожиданные деньги. Что еще может пожелать одинокая старая леди? А покой у нее еще будет, и очень, очень скоро...

Опираясь на палку, на слабых старушечьих ногах миссис Войнич доковыляла до книжного шкафа и достала из-за старого потрепанного тома "Британики" конверт из плотной почтовой бумаги...

Как дела, мисс Нилл? - приветливо осклабился Питер, завидев, как в холл входит стройная женщина в легком цветастом платье.

- Спасибо, Питер, - улыбнулась она в ответ. - Нам опять куча почты?

- Я все отнес старой миссис, как только получил. Она, поди, скучает одна целыми днями, вот пусть порадуется, почитает...

Ободренный улыбкой Энн, консьерж все же осмелился проявить любопытство:

- Кто же это пишет вашей тетушке из России, неужто родня нашлась?

Энн любила Питера за тактичность и неразговорчивость. И если старик все же решился ее о чем-то спросить, значит, ему и в самом деле хочется услышать ответ. Энн подошла к стойке.

- Послушай, Питер, кроме меня у миссис Войнич никого нет. И это письма не от родни. Когда-то, когда она была еще молодая, она написала роман. И вот теперь ей пишут письма поклонники.

- У старой миссис есть поклонники?

- Поклонники ее таланта. А роман и в самом деле чудесный.

- А о чем он, мэм?

- О, Питер, это роман о любви. О страстной и несчастной любви. Поверь мне, столько любви ты не найдешь ни в одной мелодраме. Но большинство читателей почему-то считают, что миссис Войнич написала свой роман о революции. Ну разве ты можешь представить себе нашу миссис революционеркой?

Питер скептически усмехнулся.

- Ну вот видишь, и я так думаю. А русские считают иначе...

Энн направилась к лифту. Крупной зеброй за решетчатыми дверцами замелькали этажи. Щелкнув ключом в замке, она прислушалась. Тихо. Заглянув в гостиную, Энн увидела старую леди, прикорнувшую на диване под клетчатым шерстяным пледом. На полу лежали конверт из толстой серой бумаги и рассыпанные бумажные листки. Со старинной фотографии на плотном картоне прямо на Энн смотрело лицо сурового мужчины с львиной гривой волос и темными, глубоко посаженными глазами... "Лондон. Фотоателье Эллион и Фрей", - прочла Энн на фото. На обороте стояла надпись по-русски и дата - 19 декабря 1890 года. Рядом с фотографией лежали несколько пожелтевших листков, исписанных русскими буквами. Энн собрала бумаги в конверт и, положив его в изголовье миссис Войнич, ушла на кухню готовить ужин. Когда она вернулась в гостиную, старая леди уже не дышала...

Р. S. Прах умершей 28 июля 1960 года писательницы Этель Лилиан Войнич был развеян над Центральным парком Нью-Йорка - так она пожелала. Ее преданная воспитанница Энн Нилл пережила ее всего лишь на год. Труды отца Лилиан, Джорджа Буля, через сто лет после их написания стали библией программистов, знаменитой "Булевой алгеброй"... Книгам русского революционера, народовольца Сергея Кравчинского, писавшего под псевдонимом Степняк, увы, повезло меньше. По большей части они пылятся на полках библиотек, ожидая списания...

Антонина Варьяш


[показать]

Этель Лилиан Войнич (Ethel Lilian Voynich) родилась 11 мая 1864 г. в Ирландии, город Корк, графство Корк.
Своего отца Этель Лилиан не знала. Он умер, когда ей исполнилось всего полгода. Его имя, как весьма крупного ученого, внесено в Британскую энциклопедию. Ее мать - Мери Эверест дочь профессора греческого языка, которая много помогала Булю в работе и оставила после его смерти интересные воспоминания о своем муже.

Сиротское детство Этель оказалось нелегким, на пять маленьких девочек уходили все скудные средства, оставшиеся матери после смерти Джоржа. Мэри Буль переехала с детьми в , где давала уроки математики, писала статьи в газеты и журналы. Когда Этель было восемь лет, она тяжело заболела, но мать не могла обеспечить девочке хороший уход и предпочла отправить ее к брату отца, который работал управляющим на шахте. Этот мрачный, фанатически религиозный человек свято соблюдал пуританские британские традиции в воспитании детей.
В 1882 году получив небольшое наследство, она окончила консерваторию в Берлине, но болезнь руки помешала ей стать музыкантшей. Одновременно с обучением музыке она слушала лекции по славяноведению в Берлинском университете.

В молодости она сблизилась с политическими эмигрантами, находившими убежище в Лондоне. В их числе были русские и польские революционеры. Романтика революционной борьбы в те времена была самым модным увлечением интеллигенции. В знак траура по прискорбно-несправедливому устройству мира Этель Лилиан одевается только в черное. В конце 1886 г. она встретилась с жившим в Лондоне эмигрантом - писателем и революционером С.М.Степняком-Кравчинским, автором книги "Подпольная Россия". Знакомство с книгой побудило ее поехать в эту загадочную страну, чтобы своими глазами увидеть борьбу народовольцев с самодержавием.

Весной 1887 г. юная англичанка отправилась в Россию. В Петербурге она сразу же попала в окружение революционно настроенной молодежи. Будущая писательница стала свидетельницей террористических акций "Народной воли" и ее разгрома. Желая лучше познать русскую действительность, она согласилась занять место гувернантки в семье Э.И.Веневитиновой в имении Новоживотинном. Где, с мая по август 1887 г., преподавала детям владелицы усадьбы уроки музыки и английского языка. По ее собственным словам, Этель Лилиан и ее воспитанники терпеть не могли друг друга.

Летом 1889 г. Этель Лилиан возвратилась на родину, где приняла участие в созданном С.М.Кравчинским "Обществе друзей русской свободы", работала в редакции эмигрантского журнала "Свободная Россия" и в фонде вольной русской прессы.

После поездки в Россию Э.Л. Войнич начала работу над романом "Овод". Он был опубликован в Англии в 1897 г., а в начале следующего года уже вышел в переводе на русский язык. Именно в России роман обрел наибольшую популярность.

В 1890 году Этель Лилиан вышла замуж за Вилфреда Войнича (Wilfred Michail Voynich), польского революционера, совершившего побег из сибирской каторги. Этот брак длился всего несколько лет, но фамилию мужа она сохранила навсегда.

Причина этого - таинственная рукопись, так называемый "Манускрипт Войнича" (Voynich Manuscript), владелицей которого Этель Лилиан стала после смерти мужа в 1931.

Вилфред Войнич приобрел эту рукопись в 1912 году в Италии в лавчонке старого букиниста. Войнича особенно заинтересовало то, что в старинном письме XVII века, прилагаемом к рукописи, утверждалось, что ее автором является знаменитый Роджер Бэкон, английский ученый-изобретатель, философ и алхимик. В чем же загадка рукописи? Дело в том она написана на неизвестном никому на Земле языке, а на многих ее чудесных иллюстрациях изображены неведомые растения. Все попытки самых опытных дешифровщиков расшифровать текст ни к чему не привели. Кто-то считает, что эта рукопись является розыгрышем, другие же ждут от ее расшифровки раскрытия самых невероятных тайн и секретов Земли. А может быть, этот манускрипт творение инопланетянина, который волею судьбы был вынужден остаться на Земле? Правда, йельскому профессору Роберту Брамбо с помощью заметок на полях чудесной книги удалось немного приблизиться к разгадке таинственного манускрипта и даже расшифровать некоторые подписи к иллюстрациям, но основной текст остается пока тайной за семью печатями.

По косвенным сведениям, которые мне удалось найти, Вилфред Войнич делал все, что мог, чтобы расшифровать манускрипт. Этель Лилиан была единственным свидетелем, которая могла подтвердить подлинность этой находки.

По-видимому, она, и ее секретарь и близкий друг Энн Нилл, принимали самое энергичное участие в попытках дешифровки текста и публикации материалов. Вели большую работу в библиотеках, переписку с коллекционерами.

Энн Нилл в свою очередь унаследовала Манускрипт после кончины Э.Л.Войнич. Она наконец-то нашла серьезного покупателя, готового приобрести этот документ. Но, Энн Нилл пережила Этель Лилиан всего на год. Сейчас Манускрипт Войнича хранится в Йельском университете.

Где-то в конце 90-х годов XIX века Этель Лилиан познакомилась с обаятельным авантюристом, будущим секретным агентом британской разведки, "королем шпионов"Сиднеем Рейли - одной из самых загадочных личностей XX века, ярым противником коммунистических идей. Существует предположение, что именно его судьба (бегство из дома из-за конфликта с родственниками, злоключения в Южной Америке) послужила сюжетной канвой для создания образа и характера Артура Бертона.

В 1901 году написан роман "Джек Реймонд" (Jack Raymond). Неугомонный, озорной мальчишка Джек под влиянием воспитания своего дяди-викария, который хочет побоями вытравить из него "дурную наследственность" (Джек - сын актрисы, по убеждению викария, - беспутной женщины), становится скрытным, замкнутым, мстительным. Единственным человеком, кто впервые пожалел "отпетого" мальчишку, поверил в его искренность и увидел в нем отзывчивую ко всему доброму и красивому натуру, была Елена, вдова политического ссыльного, поляка, которого царское правительство сгноило в Сибири. Лишь этой женщине, которой довелось воочию увидеть в сибирской ссылке "обнаженные раны человечества", удалось понять мальчика, заменить ему мать.

Героический образ женщины занимает центральное место и в романе "Оливия Летэм" (Olive Latham, 1904), имеющем, до некоторой степени, автобиографический характер.
Э.Л.Войнич занималась так же переводческой деятельностью. Ею были переведены для соотечественников произведения Н.В. Гоголя, М.Ю. Лермонтова, Ф.М. Достоевского, М.Е. Салтыкова-Щедрина, Г.И. Успенского, В.М. Гаршина и др.

В 1910 году появляется "Прерванная дружба" ("An Interrupted Friendship") - совершенно спонтанная вещь, до некоторой степени написанная под влиянием необъяснимой власти литературных образов над автором. На русский язык эта книга впервые переведена в 1926 году под названием "Овод в изгнании" (перевод под редакцией С.Я.Арефина, издательство "Пучина", Москва)
После "Прерванной дружбы" Войнич вновь обращается к переводам и продолжает знакомить английского читателя с литературой славянских народов. Кроме упомянутых выше сборников переводов с русского, ей принадлежит также перевод песни о Степане Разине, включенный в роман "Оливия Летэм", В 1911 г. она публикует сборник "Шесть стихотворений Тараса Шевченко" (Six Lyrics from Ruthenian of Taras Shevchenko), которому предпосылает обстоятельный очерк жизни и деятельности великого украинского поэта. Шевченко был почти неизвестен в Англии того времени; Войнич, стремившаяся, по её словам, сделать "его бессмертную лирику" доступной западноевропейским читателям, была одним из первых пропагандистов его творчества в Англии. После издания переводов Шевченко Войнич надолго отходит от литературной деятельности и посвящает себя музыке.

В 1931 г. в США, куда переехала Войнич, выходит собрание писем Шопена в её переводах с польского и французского. Лишь в середине 40-х годов Войнич вновь выступает как романистка.


Роман "Сними обувь твою" (Put off Thy Shoes, 1945) - звено того цикла романов, который, по выражению самой писательницы, был спутником всей ее жизни.
Живший в Америке писатель Н.Тарновский осенью 1956 года посетил Э.Л.Войнич. Он рассказывает любопытную историю написания последнего романа. Однажды Энн Нилл. которая жила вместе с Этель Лилиан, уехала на три недели в Вашингтон для работы в тамошних бибилиотеках. Когда она вернулась, ее поразил истомленный вид писательницы. На ее встревоженные распросы писательница отвечала, что это "Беатриса не давала ей покоя", что она "разговаривала с Беатрисой", и объяснила, что она все время думает о предках Артура и что "они просятся на свет".

"- Если так, - значит будет новая книга! - сказала госпожа Нилл.

- О нет! Я уже стара писать книги! - ответила Э.Л.Войнич".

Однако книга была написана.

Роман "Сними обувь твою" был опубликован в Нью-Йорке издательством Макмиллана весной 1945 года.
Этель Лилиан Войнич умерла 28 июля 1960 г. в возрасте 96 лет. И по завещанию была кремирована, а прах был развеян над центральным парком Нью-Йорка.

Она была влюбчивой и в то же время очень практичной женщиной...

z_zvezda, да-да ... у неё была удивительная судьба:))

mistress, Да, вот про рукопись первый раз прочитала...
А Беатрисс. Я с ней наверное всю жизнь так и прожила, хотя давно не перечитывала. НУжно будет попробовать...

bad_Mama, а я когда-то ужасно жалела, что Войнич не написала "Средний роман" о дочери Беатриссы и Артуре. Это было бы что-то необыкновенное!

:-)))Забавно...