Ещё один прикольный рассказ под названием
Фронтовые записки

Молодец-то я молодец... С двух выстрелов бабку уложил. Даже залечь не успела, только галоши в воздухе сверкнули. Одному, без прикрытия, добыть бабку в ее же огороде — это не просто лихость. Это посерьезнее. Этим у нас в роте только шестеро могут похвастать. Теперь вот и я щегольну. Если, конечно, меня раньше внучка не продырявит. Вчера вон Маклакова в казарму принесли — пятьдесят шесть пробоин, решето, и голова отдельно. Уж на что опытный вояка был. Инструктором служил, хитрый, мудрый, а в ведре мусорном не посмотрел. А девчонка, даром что пять лет, ни разу не промахнулась. Ни разу! И на допросе в штабе молчала, и конфетку не взяла, даже расстреливать совестно было. Не расстрелять — нельзя, допрашивать, пытать — бесполезно. В округ везти — опасно. Уйдет в дороге, а нам потом опять уши конвоиров по почте получать? Нет, хватит. С нового года в течение суток расстреливаем, и не дальше версты от места поимки.

Да, неясность, неясность... То ли там бабкина недокуренная самокрутка дымится, то ли фитиль бомбовый тлеет. Бинокля нет, плохо. Полежим, подождем, нам спешить некуда. Вот только телега эта... Почему вдруг над ней мухи вьются? Не внучка ли там немытая прячется? Ох, уж эти мне дети! За все годы ничего страшнее не видел. Еще когда первый садик штурмом брали, даже самому тупому из штабных ясно было — каждый квадратный сантиметр выжигать надо. Пока ни одной песочницы, ни одного грибка не осталось, пока авиация по три боекомплекта не израсходовала — дивизию с места не тронули. А они, сволочи, в канализации сидели, и даже раненых у них не было. Как в наступление пошли, так через полчаса медсанбат у нас и захлебнулся, а от начштаба с зампотехом только одни усы на шкурке остались. Так-то. С детьми глаз да глаз нужен. Если б с одними старухами воевать, мы бы здесь не завязли, к майским бы управились, хоть и старухи не сахар, конечно. Опыт боевой у дивизии есть, крови ребята не боятся, командир — достойный мужик, весь в шрамах, четыре раза на мине подрывался, на своих плечах подбитый танк с поля вынес. Как-то раз вызывает меня:
— У вас, — говорит, — сержант, личный счет какой?
— Восемь и одиннадцать, товарищ полковник! — отвечаю. — На днях в рукопашной против четырех старух выстояли. Одна моя.
— Молодец! — говорит. — Тебе и знамя водружать. Запомни — это большая честь. Завтра общее натупление. К полудню как угодно — а сарай надо взять. Умри — а чтоб знамя на крыше стояло. Ребята из новостей снимать будут.

Водрузил я то знамя. Хромаю вот теперь и контузия, а знамя воткнул. Сучков, Нехваткин, Пономарев — все мои дружки тогда у конюшни легли. Последний дитенок зубками молочными чеку выдернул — и не с кем мне теперь в карты играть. Только звон в ушах да игрушки трофейные о том бое напоминают.

Эх, попить бы! Но нет, лучше я живой сухим языком небо драть буду, чем, как старшина, водичку хлестать. Булькнул парень в засаде, глотнул, а очкарик из старшей группы, снайпер, водичку-то ему подсластил. Попала во фляжку, а вышла из задницы. Слух у них дай Бог. По первости, как горохом нас эти суки кормили, так потери втрое больше нынешних были. А за ранение в жопу — год дисбата или штрафная рота. Так пердуны у нас и перевелись.

Опа! Бабка убитая назад поползла! Голова волочится, руки цепляются, а сама задом наперед чешет. Ясно, ясно. Ага, вон и тросик вокруг ноги ейной. Тянет за него кто-то. Бабка-то, выходит, смертница была, к дереву привязана. И к пулемету прикована, тоже за ней покатился. За деревом, значит, внученька-то обосновалась. Хорошее дерево, солидное. Гранатомет нужен. Да вот нету его у меня, гранатометика. Обходить надо, да мины кругом и насрано. Тут килограмм смекалки нужен, покумекать придется. Мысли, сержант, мысли, напрягай пилотку. Ишь ты! Ручку она высунула! Думает, я на куклу ее дешевую клюну. Хитра ты, однако, матушка, да не таких бивали. Не проведешь. Лычки-то мне не за еройство тупое дадены, не за то, что в психическую с примкнутыми штыками под бубны шел, а за ум тактический, за нюх, за то, что Сучков, Нехваткин и Пономарев витают незримо, а я, потный и зеленый, три часа пластом лежу, и мушка у меня не прыгает. Я, утонька ты моя, в свое время не кого-нибудь, а Лялю Мамину Дочку со товарищи из бункера выкуривал. Награду за нее имею. А уж тебя-то, глупицу, до вечера приберу. Терпеливый, подожду, пока ты бдительность свою эмбриональную потеряешь. Притворюсь, что от жажды помер, хе-хе!

Да, а Ляля-то девка-огонь была... "Р" не выговаривала еще, а ночью из репродуктора только и слышишь: "Эй, пейдуны стаые! Хватит зья помиать! Штыки в землю! Пееходите к нам, стьелять не будем, кашей накоймим!" Что ж, был искус, был и грех содеянный. Двое со второй роты ночью к бункеру уползли. Да в неудачный момент попали. Лялиной кукле любимой осколком всю пластмассу разворотило, не в духе она была. И мужичков наутро из бункера на шестах подняли. Живых, но в каше и перьях, и два дня нельзя стрелять по бункеру было, пока они на шестах дергаться не перестали. Теперь на том свете в героях ходят, оформили их как погибших разведчиков.

Ну вот, притянула-таки бабушку к себе. Сейчас, наверное, пулеметные ленты с бабушки снимает. Потом положит ее поудобнее перед собой. Давай-давай, выстраивай оборону. Повидло кушай, на губной гармошке играй. А как солнышко зайдет, так я тебя по холодку и прижучу. Не сомневайся, унученька, сержант свое дело знает. И не медалькой, так благодарностью тебе обязан буду. А уж когда-нибудь вся эта баталия-то и кончится. Когда-нибудь, живой ли, раненый ли, домой приеду, по улице пройдусь, фуражку сыму, мальчугану какому на уши одену.

— На! — скажу. — Расти, сынок! Расти скорее. И, не дай Бог, до утра не вырастешь, сука...