Когда-то в универе был у нас такой предмет "выпуск учебной газеты". Газету мы не выпускали, зато эссе разные писали. И вот сегодня, разгребая свои электронные архивы, я одно из этих эссе нашла.
А поскольку за героями я бегать не любила, все списано с самой себя.
Препод сказал, что это нереальная судьба.
Он был прав - это чуть-чуть приукрашенная реальность.

Уроки оптимизма, по-моему, это так называлось

Когда впервые на предмете «Выпуск учебной газеты» прозвучала эта тема, я, не задумываясь, решила взять ее потому, что моя знакомая Маргарита – живой пример оптимизма – с ясными, смеющимися глазами, удачливая, открытая... Кто знал тогда, что передо мной откроется чужой мир, совершенно отличный от того, который я представляла?
Она легко (да я не ожидала иного) согласилась побеседовать со мной, и вот мы сидим на тесной кухне классической «хрущёвки» и смотрим друг на друга. В пальцах Маргариты дымится сигарета, а сама она смотрит на меня своими золотисто-карими глазами и спокойно улыбается краешками губ. Молчание нарушается лишь тихим шелестом пепла, опадающего с сигареты, да гулом изредка проезжающих под окном пузатых маршруток. Она ждет, когда я начну спрашивать, а я ... Я не знаю, чего я жду, не знаю, как начать. Спросить по-детски: «А почему у тебя в жизни все так хорошо складывается?» или казенно бросить: «В чем причина твоего неугасающего оптимизма?», включая диктофон? Я не делаю ни того, ни другого. Маргарита тушит сигарету, улыбается и начинает тихо говорить.
«Мне было только восемь лет, но я помню все это прекрасно. Помню намного четче, чем мне хотелось бы. Тогда у всех девчонок на уме были куклы, бантики, только что появившиеся мультики Диснея... А в мою жизнь и жизнь моих родителей вдруг вошла совершенно иная реальность, изменившая всё окончательно и бесповоротно. И имя ей – короткое и страшное – рак.
Из апрельского мира, от асфальта, изрисованного цветными мелками, от одуванчиков, мать-и-мачехи, глянцевых советских ранцев я попала в другую жизнь, которая звучала для меня новыми и непонятными словами - онкология, химиотерапия... И только первые несколько дней это звучало красиво: а потом я неожиданно раз и навсегда поняла, какая боль пульсирует в этих словах».
Маргарита резко замолкает, вытягивает еще одну сигарету из пачки, чиркает зажигалкой. Пальцы незаметно дрожат, и огонек загорается только с третьего раза. Ласковое пламя, трепеща, касается кончика сигареты, маленькую кухню заполняет сизый дымок, и под моим вопрошающим взглядом Маргарита продолжает – немного изменившимся голосом.
«А боль – потом, сначала сизый мрак... Только потом я поняла, что это за место – детское онкологическое отделение, где в мельчайшие осколки разбиваются мечты, где жизнь и смерть бесконечно спорят между собой за тех, кому еще нет шестнадцати. Только потом я поняла, как это страшно, а тогда... Я очень быстро привыкла, что облученные собирают свои волосы в пакетик, чтобы сделать парик, привыкла к страшным обрубкам вместо конечностей и ужасным гипсовым сооружениям на тех, кто еще и говорить-то не умеет. Ко всему можно привыкнуть. И даже к этому...».
Я вижу в ее глазах сотни чужих глаз и вспоминаю строчку из стихотворения: «А они ко звездам сквозь меня уходили... И чужая как хлынула горесть...». Я будто бы вижу всех их, прошедших сквозь нее и оставшихся в цепкой детской памяти. И она, металлически спокойным речитативом начинает говорить о каждом из них:
«Иринке было лет пять, не больше. И почти половину этой недолгой жизни она не видела свет: рак головного мозга. А память, память у нее осталась удивительно крепкой... Мы сидели с ней у большого комнатного цветка, и она, щупая кожистые листья, улыбнулась и сказала: «А мы в лесу». На то время она уже больше двух лет безвыходно жила с мамой в больнице. И больше двух лет не видела света, а лес помнила, наверное, только понаслышке да по тем книжкам, которые ей читала мама. А еще мне в память врезался момент: Иринка с мамой идут по коридору и несут большой пакет сухарей. Иринка достает сухарик и спрашивает: «Черный или белый?». А ржаных в этом пакете было намного больше. Так и не вытянула Иринка свой белый сухарик...
Лене из Йошкар-Олы было пятнадцать. Она писала стихи и проходила курс химиотерапии уже второй год. Днем она держалась, а по ночам ее сотрясали позывы рвоты и рыданий. А иногда смотрела в стеклянную стену глазами без ресниц или вспоминала те времена, когда она ходила в школу, и на голове еще вились волосы. А теперь Лена собирала мертвые волосы в пакет, надеясь сделать из них парик. Потом наступил момент, когда ей казалось, что выход есть, у нее начали расти свои волосы, появилось чувство радости и свободы. А оказалось, что судьба просто обманула Лену, не показав ей прямо лицо смерти. Так она и умерла: уснула, мечтая о том, как мы пойдем гулять под летним дождем.
А восьмилетняя Юля, такая же лысая, как и все остальные, носила страшную опухоль на горле. Только сейчас я понимаю, как страшная доля досталась ей: говорить было трудно, да и безволосая голова сгибалась под тяжестью ракового нароста. Промывание крови Юле делали три раза в неделю через катетер на груди. Крики моей тогдашней подружки были слышны на все отделение, и чтобы ей как-то помочь, я давала ей свою Барби (одну из первых). И вдвоем им было легче. Еще у Юли был стеклянный или пластмассовый набор «Золотой Петушок»: царь Додон, Шахерезада и золотой петушок, разумеется. Однажды мы с ней играли эту сказку, и петушок у меня упал, но не разбился. И я сказала Юле: «Попробуй и ты, не бойся, он крепкий». Юля разжала руку, петушок упал на пол и раскололся вдребезги. С утра я пришла в палату, а мне сказали, что Юли ночью не стало...»
Голос Риты срывается, и она прячет повлажневшее лицо в ладонях, потом закуривает очередную сигарету и продолжает, не скрывая своей боли:
«А матери... Наши святые матери – они проводили свои лучшие годы в раковом корпусе, там, где умирали их дети. Они жили с нами на полузаконных основаниях, в палатах со стеклянными стенами (чтобы все могли видеть всех: мало ли что), спали на стульях... А по ночам читали затертые книжки в мягких обложках про любовь. В это же время многие мужья, брошенные на произвол, спивались, теряя безвозвратно детей и жен. А еще я помню, была мама, которая похоронила двух своих сыновей – и не сломалась, вытащив из алкогольного провала мужа и отдав себя воспитанию дочки. Об этом можно много говорить, но я все равно ничего не смогу сказать – это надо видеть и чувствовать.
Хотя некоторые мамочки просто бросали на произвол своих ребятишек, приходя раз в неделю и принося им пару жвачек. А им, трех-, пятилетним карапузам иногда в столовой не доставалось даже хлеба, они ходили в промокших колготках. Их тошнило по ночам, их разрывала нестерпимая боль, - и некому было даже сказать самое простое и короткое: «Я люблю тебя, малыш...».
Маргарита резко встает и подходит к окну, стараясь скрыть накатившие градинки-слезы. Я вижу, что очень больно вспоминать это, и я хочу остановить ее, но Маргарита, развернувшись, снова начинает чеканить слова:
«А мне – мне повезло. Диагноз мой был ошибочен: и вместо злокачественной саркомы оказалось что-то все же излечимое. И пусть была боль, пусть я два года была прикована к постели, пусть во мне живет отрезок чужой кости – я живая. А их... Их больше НЕТ. Лены, Юли, Иринки, и многих-многих других, чьих имен я уже никогда не вспомню. Я помню, как родители забирали меня с загипсованной нижней частью тела домой из больницы, а дети смотрели мне вслед такими глазами... Нет, не с завистью. Нет, нет, это не передать. А навстречу мне везли кровавое месиво на каталке: мальчик и его родители на легковушке врезались в грузовик, родители погибли, а его все же спасли, собрав по кусочкам. Для того чтобы обнаружить саркому.
Так тогда встретилась жизнь и смерть, радость и боль. Единственное, что было общего между нами – мы никогда не переставали бороться. Никогда. До сих пор.
А потом... Знаешь, потом было тяжелее: учиться ходить на костылях, вливаться в класс, заброшенный за несколько лет, пытаться вклиниться в ту жизнь, которую вы все считаете нормальной. И до сих пор я не могу полностью слиться с коллективом – я совсем другая. Я знаю, что такое смерть, знаю, как призрачна грань между ней и жизнью, я стала старше на жизнь, на две, на сотни лет. На короткие годы тех, которые остались там, в раковом корпусе детской областной больницы.
Как же было тяжело мне заново учиться ходить! Все заново: первый шаг и первое падение. Я до сих пор хромаю, да только не видит никто. Почему? Потому, что я не хочу этого показывать, потому, что не хочу быть слабой. И ты это видишь.
Сколько раз мне хотелось покончить жизнь самоубийством: папа сильно пил, денег в семье не было совсем, в школе меня ненавидели все. Потому, что я была для них чужая и, пожалуй, слишком умная. Как мне хотелось шагнуть вниз или вверх (как получится) из раскрытого окна – и дальше инобытие. И вот из этого инобытия, когда я стояла в оконной раме, на меня смотрели Лена, Юля, Иринка, тысячи других ребят, прошедших через то же самое. И самое главное – смотрел кто-то тот, кто умер и отдал мне свою кость. Тот, кто умер, чтобы я могла жить... И после этого – разве могут ли быть какие-то попытки суицида? Я была просто обязана жить ради тех, кто ушел, не дожив и до шестнадцати...».
Мне показалось, что Маргарита на этом поставила точку в своем рассказе, но она, встряхнув головой, продолжала говорить:
«А потом? Потом было самое страшное для женщины – изнасилование. После того, как справилась с раком, с ненавистью класса, я, наконец-таки, расцвела. И эта юная красота привлекала всех, но кто-то любовался, а кто-то хотел ее просто растоптать. Я мало что помню, наверное, это к счастью. Единственное, что врезалось в память – я падаю по лестнице, а губы раскрываются в беззвучном крике. А потом – допросы, экспертизы, но – все напрасно. Осталась только горечь, и выплеснулась она в стихах…».
А дальше? «А дальше, это главное, похожий на тебя, в долгом пути я заплету в волосы ленты, и неспособный на покой, я знак подам тебе рукой, прощаясь с тобой, как будто с легендой…».
«А дальше – была сказка, если можно так сказать. Я встретила свою любовь, и только спустя несколько месяцев узнала, что у него – астма. Сказка опять закончилась не самым лучшим образом: да, сейчас мы вместе, у нас есть сынишка. Но он тоже болен астмой.
Вот так мы и живем – три ходячие болячки. Ведь «думают люди в Ленинграде и Риме, что смерть – это то, что бывает с другими, что жизнь так и будет крутить и крутить колесо, Слышишь, на кухне замерли стрелки часов. Но ничего, ничего погрустим и забудем, через время появятся новые люди…». Но самое трогательное заключается в том, что Сергей, мой муж, очень бережно относится ко мне. И вот видишь, я очень много курю, а ему же нельзя.… А он все равно мне разрешает, не пускает в коридор или на балкон, говоря: «Не стой на ветру, солнышко…». Я знаю, что каждый божий день мы втроем балансируем на грани жизни и смерти, но в этом, наверное, и есть счастье: я понимаю, насколько ценен каждый миг жизни. И каждый рассвет, когда я в 5 утра иду на работу, я встречаю этот рассвет как первый и как последний в своей жизни. Я не знаю, что будет завтра: день безоблачного счастья или снова балансирование на лезвие ножа. Но я надеюсь, что все будет хорошо…».

***
Я провожаю Маргариту. Она жадно курит дешевые сигареты и улыбается. Я вижу, как навстречу ей бежит ее сынишка, а из окна смотрит, волнуясь, муж. И я вижу, что несмотря на все свое прошлое, на эту горечь памяти, на постоянное балансирование на грани между бытием и инобытием (но не НЕбытием!!!), на постоянную тревогу за своих родных, Маргарита очень счастлива и счастливее всех на свете. И, несмотря на это все, в ней живет неугасаемый оптимизм, и каждое утро Маргарита говорит себе и своих родным: «Все будет хорошо, все обязательно будет хорошо». И этому хочется верить.

***
Может быть, это эссе кому-то покажется слишком простым и неискусным, может, кто-то скажет, что в нем слишком много пафоса и в жизни так не бывает. Но тем не менее, это так: перед вами практически монолог молодой девушки, в глазах которой я прочитала Вечность…