Осень, утро. Две чайные ложки на джезву. Прислушиваюсь, как он ворочается на дне, постепенно превращаясь в ту дозу, с которой уже как-то можно. За окном, прямо через дорогу, клён: уже выделяется тревожным и ярко-красным. Всё остальное ещё такое наивно-зелёное, но он всегда реагирует первым. Сколько лет уже так, утро, две чайные ложки на джезву, стою, жду, вполоборота к окну, солнце утреннее подсвечивает осторожно листья, которые как всегда немного раньше других. Щепотка корицы, размешать, и думаю, всё, это не сложно, но это значит – осень, всё, поздно метаться. Алые листья клёна помнят тепло летнего солнца, но - поздно.

Это значит: шарфы и свитера; это значит: утро будет встречать не тёплым молоком, а льдистым хрусталём полупустого двора; это значит: под закипающий кофе разглядывать, как постепенно умирают на балконе цветы, и каждое сегодня чуть-чуть более мёртвое, чем каждое вчера; это значит: смотреть на неровное небо сквозь капли на стекле; это значит: вспоминать тебя и твои горячие руки, как ты держал меня в своих руках, кажется, всю, сразу, и начинают даже так, знаешь, сладко побаливать, отзываться горячим: плечо (уверенные пальцы сквозь тонкую фланель моей рубашки) и вот здесь, чуть ниже бедра.
Моё тело помнит тепло твоих рук, но – поздно.
И мы оба чувствовали это, что ты держишь меня в своих сильных руках, всю, целиком. И ничто больше не имело значения.

А сейчас это значит только: смотреть на небо сквозь капли на стекле и вспоминать. Как начинала чувствовать приближение зимы, хотя всё вокруг ещё было так доверчиво-зелено, и руки твои были всё так же горячи и уверенны, но нельзя обмануть. Что-то такое поворачивается внутри, щёлкает еле слышно. Тревожным коротким звуком отзывается внутренний камертон. И предчувствие сжимается в острую, тёмную занозу в сердце. Скоро зима. Скоро – конец. Ещё пока не, но уже – скоро, скоро.
Осень, утро. Две чайные ложки на джезву. За окном, прямо через дорогу, клён, сквозь капли на стекле такой невыносимо красивый.