Ночь с четверга на пятницу.
Тот Самый Автобус, Ужгород – Черновцы.

Действующие лица: автобус; узкий проход; неширокие сиденья. Отсутствующая вентиляция (в третьем действии трансформируется в Пронзительные сквозняки).
Моё место – справа, у прохода, второй ряд. Когда садилась, проявила уважение блин к старшим и не стала пробираться к окну через старушку, сидевшую изначально у прохода. Уступила ей место у окна, сама села скраю. Как потом выяснилось, зря проявила, но по порядку.
Спереди и слева, на первом сиденьи, сразу за водителем, вольготно развалился человек-сало. Я не преувеличиваю, это правда, килограмм 130 живого веса, из которых, кажется, 120 – сало. Он не сидел, он возлежал на сиденьях, двух, растёкшись по ним аморфной массой. Заплывшие глазки внимательно смотрели из-под полуопущенных век. Кажется, единственный человек из всего автобуса, ни разу не выходивший на улицу на стоянках.

Прямо передо мной, на первом сиденьи: тоже такой не маленький мужчина, с женщиной, но женщину как раз не сразу замечаешь – мужчина самодостаточен. Он сам себе шутит и сам себе смеётся. Искренне и громко хохочет, неприятно удивляя своей жизнерадостностью. По его собственным словам, какое-то количество литров пива он уже употребил, и не собирается останавливаться на достигнутом. Звуки издаёт постоянно: или шутит, или смеётся, причмокивая, похрюкивая, посвистывая и побулькивая от смеха.

Справа от меня – дама с собачкой. Ооо, удивительное существо. Не собачка, дама. Собачка как раз была нормальная. Ну, почти. Дама как дама, даже милая, первые минут пять. Такая, хорошо в годах. Мне вообще всю поездку везёт на безумных старцев, а тут ещё, в принципе, не самый плохой случай, почти вменяемая старушка с маленькой жёлтой псиной (такой специальной породы, которую, кажется, специально вывели для одиноких старушек).



Ещё сегодня днём я страшно мучилась. Мне казалось, это ужасно, два дня без душа, по такой жаре, ну, антиперсперант хороший, конечно, но всё-таки. Однако, слева от меня почти сразу после старта в проходе поселился прекрасный, волшебный человек (относительно «старта», наверное, надо пояснить отдельно; на вокзале в автобус село всего человек десять-пятнадцать, но на первой же остановке загрузилось ещё наверное, раза в два больше, причём весьма такой однородной массой, больше всего эта масса напоминала группу неопохмелившихся молдован разной степени тяжести, после тяжёлой вахты). Так вот, этот человек в проходе, он снял с моей души этот камень. Это существо всем своим видом, а также звуком и запахом являл воплощённое доказательство того, что даже и пара месяцев без душа (и, возможно, без туалета) – совсем не проблема. У него вообще в этой жизни, судя по всему, очень мало проблем, чего уж там. Если например он сполз вниз, на пол автобуса, и удобно присел (прилёг?) там, на полу, то это исключительно проблема других людей, замороченных тяжёлыми комплексами типа «как перешагнуть через живого человека, не наступив на него и не испачкавшись».

Сзади через пару рядов – некий бородатый старец. Загрузился в компании псевдо-молдаван, но выделялся чистотой и импозантной сединой. Пока молчал, казался вполне безобидным. Но как только сел, сразу докопался до соседа и начал втирать ему про какие-то священные таинства и таинственные братства, про царствие божие и прочее трансцендентное. Особенно в условиях нашего автобуса очень колоритно и органично вписывался он в общую картину «наша дурка на прогулке», или цирк уехал, остался всякий мусор.
Сочувствовала я его соседу. Сначала. Потом завидовала ему же. Потому что с наступлением темноты бородач успокоился, но зато проснулась моя старушка и начала копошиться.
Особенно тонкой издёвкой с её стороны (примерно раз в полчаса) звучал вопрос, а не мешает ли мне _мой_ рюкзак. И не хочу ли я его сдать в багаж.
К этому моменту я уже поняла, что не надо было пускать старуху к окну: она постепенно расползлась своими авоськами, сумками, сумочками процентов на семьдесят и без того нешироких наших сидений, а мне на тридцати было не очень широко (про молдаван в проходе помним, да), и что хуже, продолжала экспансию всё теми же сумками, сумочками, кофтами, локтями, коленями, карманами и дурацкими вопросами.

Весельчак впереди постепенно умолк. К копошению старухи я вроде почти привыкла. Собака её тоже практически успокоилась, и даже уже не лаяла на животных по ту сторону окна. Но тут. Я вижу, как человек-сало.. о боже, нет.. не надо.. ну пожалуйста.. он решает устроиться поудобнее и.. ну зачем ты так, господи, что мы тебе сделали.. он постепенно снимает обувь, окончательно расползаясь по обоим креслам, и я даже вижу, как он с наслаждением шевелит пальцами..
И вот тут я понимаю, что есть в этом мире справедливость, потому что! Слева от меня! В проходе! Волшебный бомжеватый молдованин, который видимо сработал арома-завесой, этаким химическим оружием упреждающего действия, и в общем никакие другие мне не страшны, а к этому организм, видимо, как-то приспособился.

И я устраиваю в очередной раз рюкзак поудобнее у себя на коленях («деточка, тебе неудобно, наверное, сдай в багаж!» - а идите пардоне муа силь ву пле в жопу, сдайте лучше в багаж свою собачку, тем более что я как раз только что научилась уравновешивать экспансию старухи тяжестью рюкзака, вся хитрость в противовесе), заворачиваюсь в шарф (оказывается, это не фантастика, это реальность, сочетание жуткой духоты в верхней половине автобуса, в которой находится ваш нос, и мерзейших сквозняков в нижней его половине, в которой находятся ваши ноги в шлёпанцах без носков).. И я почти засыпаю..засыпаю.. но тут! Нет, я боюсь даже открывать глаза. Возможно, некоторых вещей в этой жизни лучше не видеть никогда.. старуха, судя по всем пошурхиваниям, подёргиваниям (не открывать глаза!), по подрагиваниям и по запахам судя (Таня, милая ,зажмурься и отвернись), судя по всему она там! Дрочит! Колбасой!!!! Я старательно сосредоточиваюсь на двух вещах: не смотреть и не ржать. Приступы истерического смеха удаётся маскировать под кашель (когда представляю себе наш автобус «вид сверху», с человеком-салом и человеком с бородой, с бомжеватым албанцем, тьфу, молдаванином в проходе и весельчаком на переднем сиденье, с колбасной старухой справа и её псиной у неё на коленях, и ещё и с хохочущей в голос мной в эпицентре, я понимаю, что держаться нету больше сил и сейчас действительно буду громко смеяться). Я жмурюсь и зарываюсь носом в шарф, который, оказывается, всё ещё пахнет львовским кофе, о, райский, райский запах.

Начинаю сочувствовать собаке. Я-то что, сойдём на станции и распрощаемся, а бедному зверю с этой девиантной дамой ещё жить, между прочим. Проплакавшисьпросмеявшись, успокоившись, отдышавшись, в относительной наступившей тишине снова пытаюсь уснуть.. Но что это!? В мою правую грудь утыкается что-то горячее и влажное.. На какой-то миг охватывает паника. Я конечно всего уже могу ожидать от старушки (долго ещё, кстати, наверное, не смогу есть копчёную колбасу..ну уж нюхать-то точно не буду), но понимаю, что это всего лишь собака, спихнутая со старушечьих коленок немного в сторону. У неё (собаки) было два варианта: дышать в нафталиновый старушечий левый локоть либо в мою нежную правую грудь. Ну я её (собаку) понимаю, я бы тоже выбрала скорее нежную девичью грудь. В общем, не стала её противовесить рюкзаком, а всего лишь осторожно закрыла ей пасть левой рукой. Пусть дышит носом. Не так уж и жарко. Пёска соглашается дышать носом, но не долго. Ладно, бог с тобой. Что делать. Сдаюсь.

Едем дальше. Жизнь постепенно налаживается. Народу в проходе поубавилось, бомжеватый куда-то отполз, весельчак впереди совсем стих. Где-то ближе к полуночи я научилась спать даже при включенном свете, и водитель (который ближе к полуночи видимо тоже начал засыпать даже и при включенном свете) включил музыку погромче, шансон конечно же, причём в наимерзейшей его форме, женскими такими специальными голосами, - и даже под эту музыку я научилась. Собаку старуха перетащила на другую сторону, к окну, попыталась там её напоить, минут пятнадцать причитая в духе сладкая моя, ты ведь пить хочешь, хочешь пить, пить хочешь водички ты, славная моя, водички. Очень хотелось дать старухе в глаз и сказать, бляаааа, собака вполне может пару часов без воды, а человеку гораздо сложнее несколько дней без сна, и по-любому можно делать это, блин, молча!!! Не говоря уже о том, что едем мы хоть и ночью, но примерно каждые час-полтора – остановка. Но проклятое воспитание, и я молчу. Пытаюсь не слушать, как псина скулит и сопротивляется (не знаю, как именно старуха пыталась её поить, и даже боюсь представить). И таки кажется засыпаю. Засыпаю. Плевать на старух. Засыпаю. Пусть себе. Пусть копошится. Засыпаю я. Меня это не касается. Засыпаю. Какой прекрасный тяжёлый устойчивый рюкзак у меня. Засыпаю. Засыпа.. ааааааа! Подпрыгиваю. От неожиданности. Старуха меня жестоко харрасит!
Нет, а вы что бы подумали, когда уверенные пальцы плотно прошли бы от бедра (прижимаясь) вниз, к коленям (прижимаясь ещё сильнее), и вот на коленке (платье закончилось) я подпрыгнула и проснулась.
Поняла, что старуха меня всё-таки наверное не харрасит, а просто что-то потеряла. И теперь ищет, ощупывая все доступные поверхности. Блин, что такое могла потерять старуха? Колбасу? СОБАКУ? Не ржать, не ржать. К тому моменту я ненавидела уже и весь этот автобус, и этих бомжеватых соседей, особенно того, который упирался коленями мне в спину, и этого мужика, который спокойно спал впереди (блин, как, как они засыпают, а?), и отдельно ненавижу вот эту лампу которая мне прицельно прямо в глаз, и ух как я ненавижу шансон, и эту старуху, и её сумки, и её собаку, но сама псина была так комично прижата к окну бабкиной спиной, а бабка так энергично шарила под собой и под всем вокруг, что вывод напрашивался один: она потеряла именно собаку!!
Возможно, конечно, она потеряла таки колбасу, но о таких печальных вещах я стараюсь не думать.
И когда я уже почти готова была сказать, что если старуха ищет таки собаку или какую-то её запчасть, то вон они все размазаны ровным слоем по стеклу и немного по спинке сиденья, - ровно за полсекунды до этого старуха успокаивается.

И всё, кажется, смолкло.
Но мне почему-то уже не до сна.
Полночь.
Где-то в околокарпатье.
Впереди ещё семь часов пути до Черновцов.