Другая страна. Другие деревья. Люди очень громко разговаривают. Пластмассовые жетоны. Нарциссы у метро огромными охапками. Вообще все цветы выглядят так, что их всех хочется скупить и расставить на видных местах. Тюльпаны огромные, свежие.
Тепло и солнце; когда поднимается ветер, становится пыльно.

***
«Люди добрые, извините, сами мы не местные, мы понаехали тут».


***
Фотографий много, но почему-то казалось, что будет больше. Киев и Одесса похожи на пару Москва и Питер. Выяснили, что поребрик называется в Киеве – бровка. Жаль, не спросили в Одессе, надо будет спросить. Ночная Одесса производит мрачное впечатление, тёмные дома, неосвещённые окна и полутёмные улицы, какой-то полупокинутый город. Но утром днём и вечером просто очаровательна. Нельзя не влюбиться. Спокойный и светлый город.


***
«В большой семье не щёлкай диафрагмой».

***
Разбираю фотографии, понимаю, что впечатлений гораздо больше, чем фотографий. Это хорошо, но очень сложно. Сложно нам, экстравертам. Хочется душу вывернуть, отсканировать и по живому выложить в дневнике. Смотрите, вот здесь, и вот здесь немного ещё, нет, это не шрамы, это не больно, это так прорастает новое.


***
Чувствую себя как электрон, размазанный по времени и пространству, между точками А и Б. Ещё не, уже не. В голове сумбур.
Питер-Москва-Киев-Одесса-Киев-Киев-Москва. И снова Питер. Сейчас уже можно выдохнуть и оглянуться.
Выдохнуть.
Оглянуться.

***
Ехали в метро, на Харьковскую, таким же совершенно путём, как и из аэропорта неделю назад – только тогда ехали справа налево, а сейчас слева направо. И – слева направо – так пронзительно (не-вы-но-си-мо……...) вспоминается, какими глазами смотрела через Днепр на этот город неделю назад. Справа налево, ты говорил, вон там, смотрите, по левую руку – Лавра блестит золотыми куполами. А сейчас мы едем уже без тебя, смотрим, говорим друг другу, радуясь узнавания родного уже кусочка города, смотри, смотри, вон Лавра блестит, видишь, смотри.
Пронзительно острое ощущение разницы, что-то изменилось в том человеке, который смотрит из моей головы моими глазами. Почти физическое ощущение, - возвращается кто-то другой.


***
Ещё поняла: дико боюсь летать. Если бы не видеть хотя бы самолёт снаружи, если б хотя бы не чувствовать, как он жалок по сравнению с этим со всем огромным, облака, небо, солнце, ветер, земля, пространство. Он отрывается от земли, и в этот момент особенно остро хочется вниз, вниз, к траве, там крокусы расцвели, я хочу быть крокусом, ярко-жёлтым, и никуда никогда не летать. Особенно в самолёте. Пусть солнце светит мне слева направо через южный склон, и земля парит влажным теплом. А самолёт взлетает всё выше, и проснулось вдруг вот это гришковцовское, до слёз, хочу домой, хочу домой. Хочу домой.



***
Ещё забыла тебе сказать – отличная была шутка, про «у нас выход в другой стороне». Отличная. Чингизид был бы в восторге.



***
Уезжая из другой страны, каждый раз прощаешься навсегда. Не на уровне «прикольно, ещё Фрай об этом писал, помнишь», а как будто уходишь из палаты безнадёжно больного. Ты уходишь, он остаётся, и ты не уверен, что увидишь его когда-нибудь ещё. Смотришь в его глаза, а в голове крутится одно, «только не думать, только не думать».

***
Очень тяжело и очень больно отрывать от сердца город, - место, которое уже успело к сердцу прирасти, прикипеть, переплестись тонкими росточками, когда уже начинаешь узнавать улочки и чувствуешь, какой улыбкой встретит он тебя за следующим поворотом. Ещё больнее отрывать от сердца человека, который, кажется, стал в этом сердце уже совсем родным.


***
В поезде укладываюсь спать, и прохладное бельё нежно холодит чуть обгоревшие плечи. Так спокойно и так хорошо. Хорошо-то как.


***
Перед глазами картинки калейдоскопом, тэк-тэк, цветное стекло ударяется о зеркальные стенки, тэк-тэк-тэк, другой рисунок: сегодня утром ещё ведь было - и это солнце, и это небо, Пузата хата, рассвет и Днепр, и влажный ветер.
Андреевская церковь проводила нас взглядом, в кармане пиджака завалялся пластмассовый зелёный кружок. В Шереметьево, по сути, то же солнце, то же самое, но почему-то уже садится. То же солнце, только в профиль, думаю я, поэтому и греет вполсилы. Достаю из сумки свёрнутый плащ. Калейдоскоп повернулся, тэк-тэк: солнечные очки и в них отражение золотых куполов, а за тёмными стёклами родные глаза; руку протяни и тыльной стороной ладони по щетине можно провести, колется. Очень холодно идти по лётному полю без шарфа, ветер и солнце почти село.


***
Мир складывается, как карта, тонкой папиросной бумагой в неверном закатном солнечном свете. Неровные складки; сквозь страницы просвечивает другая краска и другие линии; водитель нарезает круги по ночной Москве от ленинградского вокзала, а я слушаю шорох колёс по брусчатке (узенькая улочка, чуть вниз и так немного влево забирает, забор ступеньками) и всё жду, сейчас будет арка и дальше Крещатик. Арсенальная, Садовая, Андреевский спуск, Патриаршие пруды за углом. Тэк-тэк.

***
А в голове крутится постоянно, «улыбаясь Дюку, лала-лала хожу, со второго люка на него не гляжу». Выхожу из вокзала на Лиговский, иду к метро. Площадь восстания. Всё на своих местах, всё хорошо. Я здесь родился, здесь и живу.

***
Город – самолёт – машина – город – поезд – метро - город. Офис. Захожу в офис одновременно с шефом, доброе утро, доброе утро, как отдохнула, прекрасно, спасибо. Шеф мне кого-то смутно напоминает, смотрю на него задумчиво. Какие-то далёкие ассоциации, кажется, он ставит задачи и иногда рассказывает где именно я облажалась. Почти постоянно хочется попросить его напомнить, чем мы здесь вообще занимаемся, извините, я мало спала последние несколько дней, это пройдёт. Мэйлбокс разрывается неотвеченным; подруга спрашивает за чашкой кофе про события недельной давности, я не сразу понимаю, о чём речь. Шеф не догадывается, что я электрон, что я ещё не, уже не, и смотрит строго. Слушаю его, пальцы натыкаются в кармане на пластмассовый кружок в кармане пиджака, где-то между рёбрами просыпается тот, кто смотрит на это всё из моих глаз. Колотит кулачками по рёбрам с другой стороны, кричит и плачет. Выпусти меня, говорит. Говорит, не могу с тобой больше, зачем всё так сложно.

***
Интересно, сколько раз надо через это пройти, чтобы перестало казаться сном уже на следующий день. Очень хорошо помню, как год назад звонила только чтобы услышать голос, - на какой-то миг сердце ухнуло вниз, панический ужас, показалось, что всё приснилось, что я всё сама придумала и поверила, испугалась даже не того, что крыша окончательно едет, а что всего этого не было.

***
Кошка сходит с ума, трётся лбом, садится, прижимаясь, рядом. Я понимаю, что за всю неделю почти не думала о ней, и становится немного стыдно.

***
Кажется, я всё-таки вернулась. Отпускает постепенно.
Оглянуться.
Выдохнуть.
И дальше идти вперёд.
Эге-гей.