Чую я что прочитаю его в 3-й раз.

Фрагмент.

На следующий день они устроили себе нечто вроде
торжественного ужина. В попавшейся на пути деревеньке Эсси и
Геральт купили освежеванного ягненка. Пока торговались, Лютик
стащил немного чеснока, лука и моркови из огорода за домом.
Отъезжая, они еще стянули котелок с забора за кузней. Котелок
был слегка дыряв, но ведьмак заделал дыру Знаком Игни.
Ужин имел место на поляне, в глубине леса. Костер весело
потрескивал, котелок побулькивал. Геральт заботливо помешивал в
нем палочкой, изготовленной из ошкуренной макушки елочки. Лютик
чистил лук и тер морковь. Глазок, которая понятия не имела о
готовке, развлекала их игрой на лютне и скабрезными куплетами.
Это был прощальный ужин, потому что утром им предстояло
расстаться. Утром каждый должен был отправиться своим путем на
поиски чего-то такого, что у них, вообще-то, уже было. Но не
знали они, что уже обладают этим, даже не догадывались. Не
догадывались, куда приведут их дороги, по которым завтра им
предстояло отправиться. Каждому в отдельности.
Когда они наелись, напились подаренного Дроухардом пива,
посплетничали и посмеялись, Лютик и Эсси устроили певческое
соревнование. Геральт, заложив руки под голову, лежал на
подстилке из сосновых лап и думал, что никогда не слышал таких
прекрасных голосов и таких прекрасных баллад. Думал о Йеннифэр.
Думал и об Эсси. И было у него предчувствие, что... Под конец
Глазок на пару с Лютиком исполнили известный дуэт Цинтии и
Вертверна, прелестную песню о любви, начинающуюся словами:
"Немало слез я пролила..." Геральту казалось, что даже деревья
наклонились, слушая их.
Потом Глазок, пахнущая вербеной, легла рядом с ним,
втиснулась ему под руку, положила голову на грудь, вздохнула
два раза и спокойно уснула. Ведьмак уснул гораздо, гораздо
позже.
Лютик, глядя на угасающий костер, еще долго сидел один,
тихо потренькивая на лютне.
Все началось с нескольких тактов, из которых сложилась
красивая, спокойная мелодия. Стихи, соответствующие мелодии,
рождались одновременно с нею. Слова вплетались в музыку,
застывали в ней, как мушки в прозрачно-золотистых кусочках
янтаря.
Баллада рассказывала о неком ведьмаке и некой поэтессе. О
том, как ведьмак и поэтесса встретились на берегу моря, под
крики чаек, как полюбили друг друга с первого взгляда. О том,
как прекрасна и сильна была их любовь. О том, как ничто, даже
смерть, не в состоянии было уничтожить эту любовь и разлучить
их.
Лютик знал - мало кто поверит в историю, рассказанную
балладой, но не грустил об этом. Он знал, что баллады пишут не
для того, чтобы им верили. Их пишут для того, чтобы волновать
сердца.
Спустя несколько лет Лютик мог бы изменить содержание
баллады, написать, как все было на самом деле. Но не сделал
этого. Ведь истинная история не взволновала бы никого. Кому
хочется слушать о том, что ведьмак и Глазок расстались и больше
уже никогда не встретились? О том, что четыре года спустя
Глазок умерла от оспы во время бушевавшей в Вызиме эпидемии? О
том, как он, Лютик, пронес ее на руках между сжигаемыми на
кострах трупами и похоронил далеко от города, в лесу, одинокую
и спокойную, а вместе с ней, как она и просила, две вещи - ее
лютню и ее голубую жемчужину. Жемчужину, с которой она не
расставалась никогда.
Нет, Лютик оставил первоначальную версию баллады. Но все
равно так и не спел ее. Никогда. Нигде. Никому.
Утром, еще в темноте, к бивуаку подкрался голодный и злющий
оборотень, но, увидев, что это Лютик, послушал немного и ушел.