Осенняя тайга в Сибири — это особенное время. Лес, ещё недавно изнывавший от летнего зноя и гнуса, вдруг замирает в торжественной и немного печальной красоте. Кедры тяжело роняют смолистые шишки, воздух пропитан запахом прелой листвы и грибной сырости. Для всего таёжного зверья наступает горячая пора заготовки припасов к долгой, суровой зиме. Грибы и ягоды родят в изобилии, рассыпаясь по буграм и распадкам цветными коврами, — только не ленись, собирай щедрые дары леса. В такие урожайные годы корма хватает всем: и маленькой птахе, что деловито снуёт в ветвях, и большому зверю. Медведи, забыв об осторожности, жируют в кедрачах, с жадностью набивая утробу маслянистым орехом, чтобы скорее нагулять спасительный жирок перед зимней спячкой.
Не обошла эта хлопотливая пора и двух братьев — Егора и Ивана. Были они известными в округе шишкарями. В урожайный год добывали кедровый орех, промышляли белку, летом драли живицу да варили дёготь. Участок у них был дальний, но богатый: сплошной кедрач стеной стоял, и под сенью могучих деревьев приютилась небольшая, крепко срубленная избушка, удобная для жилья и отдыха после тяжёлого трудового дня. Добрались они до своего зимовья только к вечеру, уставшие и голодные. Пока младший брат Иван, позёвывая, приводил в порядок избушку, выметал сор и поправлял нары, старший, Егор, колдовал у костра с ужином. В тайге темнеет быстро, солнце скатилось за мохнатые верхушки кедров, и густой мрак накрыл лес. Пламя костра плясало, бросая тревожные тени на вековые стволы.
Когда похлёбка была готова, братья отужинали прямо у огня. Говорили мало, сказывалась усталость. Иван вскоре отправился на нары, а Егор остался сидеть у догорающего костра, подбросив пару толстых лесин. Несмотря на ломоту в теле, спать ему совсем не хотелось. Егору было уже за сорок, и большая часть его жизни прошла в этом зелёном безмолвии. Он знал и понимал тайгу, как иной не знает собственного двора. Таёжная жизнь с её суровыми, но понятными законами его вполне устраивала. Но сейчас все мысли Егора были заняты младшим братом. Иван был моложе почти на пятнадцать лет. Родителей они потеряли, когда Ивану едва исполнилось десять, и Егор заменил ему и отца, и мать. Он вырастил его, по-отечески заботясь и любя, но видел, что сердце Ивана не лежит к таёжному промыслу. Младшего больше тянули беззаботные гулянки, короткие и яркие удовольствия, он не привык задумываться о дне завтрашнем. Эта мысль тяготила Егора, и он всё думал, как передать брату свою любовь к лесу, как научить его стоять на ногах.
Долго сидел он, занятый этими невесёлыми раздумьями, а вокруг шумела ночная тайга. Тяжело вздыхали под ветром кроны столетних исполинов. Из чащи доносились привычные звуки: ухнул где-то филин, в отдалении хрустнуло что-то — может, сохатый пробирался сквозь бурелом. Эти звуки Егор знал с детства, они его не тревожили, а даже успокаивали. Но вдруг он услышал совсем иной треск. Это был чёткий, сухой хруст сломанной ветки. Егор насторожился. Через минуту звук повторился, ближе. Это был не зверь. Зверь ступает иначе. Здесь отчётливо слышались тяжёлые, шаркающие человеческие шаги. Встретить медведя или сохатого в этой глухомани было бы делом привычным, почти обыденным. Но вот человека в ночном лесу — это было не просто странно, это таило в себе неясную угрозу. Никогда не знаешь, чего ожидать от случайного встречного в тайге.
Егор нахмурился и бросил в притухший костёр несколько сухих поленьев. Пламя вспыхнуло с новой силой, разгоняя ночную тьму, и из мрака выступила фигура незнакомца. Мужичок приблизился, поднял руку в приветственном жесте и прохрипел:
— Позволишь ли погреться у вашего костерка? А то зябко, продрог весь.
— Ну что ж, подходи, грейся, коли не со злом пришёл, — спокойно, но с твёрдой ноткой в голосе ответил Егор, а сам цепким взглядом охотника принялся рассматривать гостя.
Вид у мужика был жуткий. Старый ватник висел на нём клочьями, с одного бока выдран порядочный клок грязной ваты. Правый рукав держался на честном слове, почти оторванный, открывая тощую, обветренную руку. Сам мужичок был перемазан чем-то тёмным, не поймёшь — то ли сажей, то ли запёкшейся кровью. Лицо его, изрезанное глубокими морщинами, казалось серым и безжизненным в отблесках пламени.
Незнакомец присел на корточки по ту сторону костра и протянул руки к живительному теплу:
— Чайком позволь побаловаться.
— Да угощайся, — кивнул Егор, с деланным спокойствием пододвигая котелок. — Вот, кстати, похлёбка осталась, еще теплая. Поди голодный, сколько уж бродишь по тайге.
Сам же в это время Егор напряжённо шарил глазами по сторонам, пытаясь вспомнить, куда сунул топор, когда колол дрова. Память, как назло, молчала. Единственное, что он сделал — это незаметно подтянул поближе к ноге свой широкий охотничий нож в деревянных ножнах. Странный мужик не внушал ему ни капли доверия.
— Да нет, благодарствую, — покачал головой незнакомец, не поднимая глаз. — Кушать я не хочу, недавно харчевал. А вот чайку с превеликим удовольствием попью.
Он тяжело поднялся, налил из котелка тёмного, душистого чаю в жестяную кружку и снова присел на корточки. Прихлёбывая горячий напиток, он заговорил глухо, словно через силу:
— Я в Емелькиной пади охотился. Дело уж к вечеру шло, решил отдохнуть, подзаправиться. Тут на меня лохмач-подранок и напал. Видать, охотники подранка упустили, вот он и лютовал, искал, на ком бы свою злобу сорвать. На ту беду я ему и попался. Тихо подкрался, шельма, я и сообразить ничего не успел. Удар — и тьма. Ничего больше не помню. Очнулся — кругом темно, медведя уж нет. Я, что было духу, — бежать от того места. Только вот понять ничего не могу, что творится. Иду, дорогу вижу, а выйти никуда не могу, всё по кругу петляю. Уж думал, пропаду. Пока огонёк от вашего костерка не увидел.
Он замолчал, глядя в огонь, и пламя отражалось в его глазах, не добавляя им жизни. Затем снова заговорил, и голос его задрожал просительной интонацией:
— Вижу, вы люди добрые. Могу я попросить вас кое о чём, не откажете? Я на том месте ружьё оставил, да вещи кое-какие. Будьте так добры, заберите всё. Мне туда уж не дойти, а без ружья мне никак нельзя, я только охотой и живу. Меня Прохором кличут, а деревня наша Ольховкой называется. Там всякий меня знает. Ну, а теперь я помаленьку пойду. Пока силы есть, идти мне надобно. Благодарствую вам за чаёк.
С этими словами незнакомец поставил кружку на землю и поднялся. Егор смотрел ему вслед, как тот, ссутулившись, ковыляет во тьму. Не прошло и минуты, как фигура растаяла в зарослях, будто растворилась в самой ночи. Вокруг снова сомкнулась тишина, нарушаемая лишь треском сучьев в костре.
Поначалу Егору показалось, что в поведении лесного гостя нет ничего сверхъестественного. Мало ли какие беды случаются в тайге. Подраненный медведь — зверь страшный, мог и память отшибить, и напугать так, что человек света белого невзвидит. Но когда Егор нагнулся, чтобы поднять кружку, из которой только что пил незнакомец, холодок пробежал у него по спине. Кружка была полнёхонька чаем, до самых краёв. Хотя Егор готов был поклясться на иконе, что отчётливо видел, как мужик жадно глотал горячий напиток. Задуматься было о чём. Остаток ночи Егор просидел у костра с ножом в руке, напряжённо вслушиваясь в каждый шорох.
Утром, едва рассвело, и лучи солнца позолотили верхушки кедров, Егор растолкал Ивана и подробно рассказал о ночном госте. Иван поначалу лишь рассмеялся, поёживаясь от утренней свежести:
— Приснилось тебе, братка, с устатку-то. Какой ещё мужик? Откуда ему тут взяться?
Но видя суровый, неподдельно встревоженный настрой старшего брата, он не стал перечить и согласился сходить к Емелькиной пади. Весь день они бродили по лесу, тщательно обшаривая каждый куст, каждую промоину, куда только мог указывать ночной скиталец. Но поиски оказались тщетны. Ни ружья, ни вещей — даже следа человеческого присутствия они не нашли. Только вековая тайга шумела вокруг, равнодушная к их поискам.
Прошёл месяц. Управившись с заготовками и сбив масло из собранного ореха, братья выбрались в люди, чтобы продать товар. Путь их лежал через ту самую деревню Ольховку, о которой говорил незнакомец. Решив удовлетворить своё мучительное любопытство, Егор принялся расспрашивать местных мужиков о Прохоре-охотнике. Ответ заставил его похолодеть. Такой человек действительно жил в Ольховке. Старики хорошо его помнили. Но помнили они и другое: уже пять лет минуло с той поры, как он ушёл в тайгу и сгинул без вести. Никто так и не узнал, что с ним случилось. По осени ушёл за белкой, да и пропал навсегда.
С той ночной встречи пролетело много лет. Егор давно поседел, Иван возмужал и образумился, взяв на себя часть промысла. Но до сих пор старого таёжника мучает своей неразрешимостью тот случай. Кто был тот ночной гость? Привиделась ли ему заблудшая душа погибшего охотника, которая не может найти покоя в таёжной чаще, или сам лес подшутил над ним, показав то, чего не может быть? Таёжный мир хранит в себе множество тайн, много необъяснимого и непонятного, что прячется за каждым стволом и в каждом тумане над болотом. И дано ли человеку когда-нибудь постичь этот неизведанный и таинственный мир до конца? Егор не знает. И тайга молчит, укрывая свои секреты в глубине непролазных чащоб.
  |
|
