Еще минуту назад выскакиваешь, ошибившись, на заснеженную платформу; за плечами, рюкзак, гитара, а твоя электиричка закрывает двери и отъезжает, медленно и эффектно, так, чтобы ты прочитал надпись "Тестовская", спрятанную раньше за ней и последние пассажиры успели увидеть твое изменившееся лицо. Потому что ни на какую тестовскую тебе сроду не было надо, а вот же ж.

А потом вдруг понимаешь: вот она, грань. Вот тут все глаза на свете, кроме вот тех, чужие, а вот те не на тебя смотрят. И стоишь, как дура, хватаешь рот воздухом, а в воздухе снежинки, пахнет железной дорогой, куча молекул всяких, а сверху все это безобразие еще аккуратненько так прикрыто тучами, чтобы ни одному богу не было видно, что тут творится. А творится тут важное.

Осознание.

Осознание самого того факта, что вот этот вот прямоходящий кот в куртке (потому что такие желтые глаза с вертикальными зрачками только у котов бывают) и есть тот самый пресловутый неназываемый, и хоть ты тресни, но это навсегда. И такими мелкими кажется тебе все попытки от него убежать, что хочется рассмеяться, и ты смеешься, кутаясь в рыдрыжую косматую шерсть дубленочного воротника, а он оборачивается, смотрит на тебя, начинает шутливо пихаться, и ты в ответ; и это, блин, самое натуральное счастье, как в сказках пишут. И бог там, сверху, ничего не видит, и, значит, не посмеет мешать пока мы снова едем в электричке, сонные, и я лежу на куртках, гитаре и его руках, и слышу, как они говорят с Данидом. Говорят про разное, про смешное, про политику, про детей, про ЗЭШ, с которого мы едем, про птиц что-то, про генетику, про все-на-свете. Я приживаюсь щекой к теплому, мягкому, смотрю сквозь прикрытые ресницы в окно, и там плывут деревья. Красивые. Зимние.