Я, в общем-то очень терпимое существо. Я могу простить, когда меня обкрадывают, оскорбляют, посылают, ненавидят, пытаются убить. Я прощаю изменяющих мне мужчин и тех, кто спит с моими мужчинами. Я прощаю тех, кто выдает свои слова за мои, кто прикрывается мной, кто делает мне гадости, кто сыплет мне мышьяк в чай, кто колет ножом в спину. Я, кожется, даже не так зверею от тех, кто крадет мои имена...
Я не могу, не умею простить только тех, кто крадет мою душу. Отрезая от меня куски, ты делаешь меня меньше, просто банально, почти физически меньше, а потом удивленно-искренне - Аша, тебя здесь нет! Конечно нет, любовь моя, откуда мне тут быть, когда ты меня растащил на свои нужды? Ты из меня кирпичики сделал и строишь, строишь, а потом ломаешь и строишь заново, а каждый раз, как кирпичей не хватает, приходишь, целуешь, смотришь глаза в глаза - и вынимаешь изнутри меня меня же кусками, вразвес, горячую такую, глупую. И я не сопротивляюсь даже, твои глаза - это такая анестезия, любимый, что почти_физическая кровь водопадом на пол и не замечается. Не до того.
Только потом, когда отворачиваешься и уходишь в другой дом строить новые вавилоны, я вдруг понимаю, что дыра-то насквозь и зимний ветер как-то неприятно холодит рану, и сил ни на что, и только рухнуть в постель, в которой опять, черт подери, нет тебя, и уснуть под Арбенину. А утром - вставай, и ночью - ложись, и в промежутках скользи в осенних ботинках по гололеду, спеши, беги, улыбайся, улыбайся, улыбайся, все хорошо. Все хо-ро-шо, девочка, тебе все кажется, нет никакой дыры, ничего нет, и сейчас ты сделаешь шаг, потом еще, и больно не будет, и будет свободно и никто и никогда больше не посмеет рвать тебя на куски и затыкать ими дыры в чужих судьбах, ты только шаг, первый шаг, ну же...
Ах, какие у тебя глаза, мой единственный. Да, я твоя, конечно.
Бери.