И вот бывают же такие дни, с утра ещё всё ничего, а с обеда уже наперекосяк, а к концу дня селится внутри, возле самого тёплого-нежного, селится серый котёнок, старый знакомый с острым коготком, и начинаешь маяться, жалобиться, сперва тихонько, про себя, потом прорывается, но держишься, и вроде ведь всё ничего, просто вот работы подкинули, ломают планы на вечер, а ещё и каблук расшатался, да голова побаливает, да денег не отдают, да про глаза вечное недуматьнедуматьматьматьмать, и только было соберёшься с духом стукнуться в аську, в личку, лбом в плечо, пожалейте меня, плохо мне пожалейте, и уже даже месагу напишешь, и даже вроде бы отправишь, когда бац инет пропал, и аська лежит, и жмёшь с усмешкой кэнсэл вместо автосендлейтер, глядя перед собой на стену, где тобой же распечатанное висит, про никому ты не нужна слабая усталая больная, всплывающая подсказка усмехаешься сама себе, и бодришься искусственно, и пьёшь пластмассовый кофе, заедая насильно шоколадом, но вместо выхода на нули получаешь тошноту только и сердце в горле, и работа не идёт, а на улице сырой мороз, а в метро паноптикум, парад уродов, без отвращения не поглядишь, и понимаешь вдруг остро свою к ним кровную принадлежность, и как нелепо выглядит на стекле вагонной двери твоя шоколадная лапка с ярким серебром, и прячешь поспешно руку в карман, в перчатку, как постыдное что-то, а потом маршрутки нет, и тётки пихаются сумками, а маршрутки всё нет, а ты простужена и сырой мороз, и домой добираешься враздрызг, но держишься, держишься, и пьёшь стылый чай, и сказываешься больной чтобы лечь пораньше, чтобы день прошёл наконец, а там может и заснёшь, и засыпаешь даже, когда вдруг подрываешься двадцати минут не проспав, в слезах соплях истерике, а на губах от сна давний полынный привкус, несбывшееся горькое имя как всхлип, и тут бы разреветься наконец по-настоящему, да получается один только невнятный сип в подушку лицом, как шерстяная варежка в сухом горле, потому что ты не умеешь плакать о мёртвых, как не умела любить живых, и тогда встаёшь, идёшь в душ, горячий душ, холодный душ, снова горячий душ, а сон никак не идёт теперь, и выползаешь на холодную кухню, куришь, глядя с отвращением на экран, и пытаешься всё же вспомнить сон но куда уж теперь, одна горлом горечь, а наши бездарно проигрывают, и ты снова маешься, шатаешься по комнатам, и дёргает что-то внутри лечь рядом с телефоном, вдруг кто позвонит, и уже даже садишься на пол, когда вдруг понимаешь очень чётко, что ты уже давно не похожа на женщину, которая могла вот так вот, обняв телефон, ждать чьего-то звонка, и идёшь, чертыхаясь, в комнату, берёшь ключик, отпираешь ящик, достаёшь тетрадку, понимаешь, что зря, прячешь тетрадку, возвращаешься к компу, открываешь чистый файл, понимаешь что зря, закрываешь, открываешь опять, потому что этот день хочет удушить тебя, и складываешь чёрные буковки, и баюкаешь несносного котёнка, и когда дописываешь уже, понимаешь с отвращением, что не сможешь просто закрыть несохранённый файл и уйти, а сейчас возьмёшь и запостишь, а завтра будет стыдно.
Чёрт бы побрал такие дни, чёрт бы побрал.
Чёрт бы их побрал, да только даром они ему не нужны.