9.00. Окончательно проснулась, когда уже подъезжали к вокзалу: муж подвез на машине, ему меня всегда жалко, у меня же с собой неподъемные сумки. В них и выглаженная форма (рубашки, юбочки, пиджак), моющие средства (для посуды, для зеркал, для столов) и охапка цветов. Первый вопрос к сменщице: были ли ревизоры? Сколько? У нас – спальный вагон, денег от пассажиров в руках нет, все — и комплект белья, и еда – входит в стоимость билета. А все равно при проверках нервничаешь. Приняла вагон по описи: матрасы, подушки, посуда, одеяла. Не хватило одной ложечки. Обычное дело: наш контингент такой, он может эту ложку с йогуртом выбросить и не заметить, а мы все пополняем, естественно, за свой счет.
Осталась одна и тут же включила радио на полную громкость во всех купе. Не могу находиться в тишине, я и дома после рейса, едва бросаю сумку, первым делом включаю телевизор, радио, магнитофон, чтобы у меня везде все играло, со всех возможных точек…
Аллегрова поет мою любимую песню про маму, я в полный голос подпеваю (единственная девочка, которой у меня не получается подпевать, – это Земфира), руки работают, ноги бегают. Надо восемнадцать пододеяльников надеть, восемнадцать простыней заправить, чтобы ни морщинки, ни складочки. Надо все промыть, пропылесосить, поменять шторки, разбитые чашки, купе-дорожки, которых пятнадцать и каждая весит по три килограмма. Я осиливаю по четыре дорожки за одну ходку — после операции мне больше нельзя. Дорожки – в мешок, мешок — на плечо, и вперед, на склад. Туда – с грязными. Назад – с чистыми. Туда – с грязными. Назад – с чистыми... Закончила в шесть, ни разу не присев, взмыленная, как лошадь. Хорошо, еще не зима и не надо тягать ведра с углем и топить печку.

18.30. Искупалась в штабном вагоне. У нас там теперь душ – вот до какой сказки дожили! Раньше нагреешь кипятильником большой чайник и моешься в туалете.
Подкрасилась, сходила на планерку, расписалась за технику безопасности, за рейс в журнале, выпила кофе с молоком – и на посадку.

20.35. Я своего пассажира вычисляю сразу. Человек еще в начале перрона, а я уже знаю – мой, родненький. Везут на колесиках огромные чемоданы ростом с купе, в них можно меня уложить и еще место останется… Ко мне, иностранцы.
Идет такой начищенный, наглаженный, при галстуке, с дипломатом? Тоже ко мне, московский чиновник. Много знакомых лиц. Постоянные пассажиры начинают улыбаться издалека. Некоторые мотаются так часто, что я шучу: «Вас можно награждать медалью «Почетный железнодорожник». Мужичок сунул пакет с документами и десятку. Я никогда не называю сумму. Сколько дадут, столько дадут. Пять рублей — значит, пять; сто — значит, сто. А тут не выдержала: «Что же так мало?» – «Валь, я себе на пиво оставил». Он курьер фирмы и, видимо, выгадывает из суммы, которую дает хозяин.
До отправления — две-три минуты, и, как водится, мои деловые пассажиры начинают раздавать провожающим наказы: не забудь это, не забудь то – позвонить, отправить, проверить. Я всегда поражаюсь: неужели не было времени в нормальной обстановке все спокойно, без спешки обсудить; почему непременно это надо делать, когда поезд уже трогается?
Смешно. Зато у моего вагона редко случаются душещипательные сцены с поцелуями и слезами. И хорошо. А то раньше, когда работала в плацкарте, я тоже начинала переживать и плакать.

22.00. Собрала билеты. Начальник меня то и дело ругает: почему так долго собираю билеты. А как можно собрать их быстро? Я с каждым должна пообщаться, все рассказать, познакомиться, пожелать доброй дороги, влюбить в себя.
В первом купе – американец. Захожу, а он в грязных башмаках на постели. Объяснила, что у нас белье не одноразового, а длительного пользования, снимите свои ботиночки, а потом кладите, куда желаете, свои ножки… Понял, послушался. Деловые американцы всегда ведут себя, как хозяева, в отличие от тех, которые приезжают за детьми-сиротами (их сейчас очень-очень много). Эти боятся лишний шаг по вагону шагнуть. Японцы в куртенки свои запихаются — и спать. Арабы сразу разуваются и ходят по вагону босиком. Китайцы подолгу моются в туалете. Какая разница между людьми!
Дальше – бизнесмен с Сахалина. Страшный зануда! Только на подножку ступил – сразу подай ему то, подай это. И подушка не так стоит, и пододеяльник не того цвета, и в купе холодно: «Если я заболею, вы мне будете больничный оплачивать». – «Конечно, конечно, мой золотой». Подумала, что, если людей не любить – с ними невозможно работать. Но я их люблю и поэтому вернулась к себе в щитовую: зануду провожала дочь, а у нас журнал «Экспресс», и на нем фотография девушки, и очень эта девушка на его дочь похожа. Положила перед ним штук десять журналов: «Вот, возьмите, подарите всем родственникам и знакомым фотографию дочери». Обалдел и оттаял.
В третье купе даже не заглянула. В нем едет звезда эстрады. Не слишком-то большой величины, но что ты! Предупредили сразу – и не беспокоить, и никого не пускать, и чай через охранника. В туалет с охраной, из туалета с охраной… И смотрит как сквозь стеклянную стену. Теперь услышу – подпевать не стану. Пусть ей охранник подпевает.
В следующем купе едет толстая измученная женщина с мужем и полосатыми сумками. Такие женщины в «эсвэ» ездят редко, и чтобы найти с ними общий язык, надо иметь талант.
Мы чистое белье укладываем в окошко под сиденьями в трех первых купе – больше его девать некуда. «Проводница! Уберите!» – «Сейчас, моя хорошая!» Состоятельные женщины так себя не ведут. Чем состоятельнее, тем она проще, вежливее, интереснее. А тут — принцесса не знаю на какой горошине: «Почему вентиляция громко работает? Выключите ее». Пытаюсь объяснить, что это невозможно. Подвела к щиту, показала приборы. Чуть успокоилась. Еще что-то, еще что-то. Я все выполняю молча, безропотно. Но когда принесла им поесть из ресторана, взяла и сказала мужу: «Мужчина, вам нужно поставить памятник, и к нему не зарастет народная тропа. Я вам сочувствую».
Он ка-а-ак захохочет. И она вместе с ним. Ну, думаю, слава богу!

7.13. Москва. Я так люблю Москву! И дорогу в Москву люблю. И москвичей. У них совсем другое отношение к жизни, может, оттого, что живут побогаче? Они себя уважают. Москвич захотел чай – выпил чай, захотел коньяк – выпил коньяк, не жмется, не экономит. А наш: «Можно я свой заварю?». И это в «суперэсвэ»!
Проводила пассажиров. Один, прощаясь, сказал: «Вы не похожи на проводницу». Наверное, думал, что говорит комплимент. И не он один. Но я не расцениваю это как комплимент.
Я обижаюсь. Почему не похожа? Я никогда не стесняюсь того, что работаю проводником. Я могу в форме выйти в магазин, и мне странно, когда проводницу представляют вечно пьяной, неопрятной, невоспитанной, безнравственной бабой. Такое отношение меня задевает. Другой сунул визитку: «Звоните, Валечка». За десять лет работы у меня накопилось визиток — можно оклеить весь вагон, но я никогда не позвонила и не позвоню ни по одному телефону. Для меня все, что происходит в этих стенах, в них и остается. Я вышла – и все забыла. Ничего не видела, ничего не слышала, ничего не помню.

20.15. До четырех драила вагон. Искупалась. Пару часиков вздремнула. Накрасилась, умылась, оделась — и вновь на посадку.
Холодрыга ужасная. Мы же стоим раздетые, в одних фирменных пиджачках. Я настолько замерзла на посадке – внутри все тряслось. В вагоне начала бегать, двигаться, ничего – отошла. Некогда мерзнуть – надо пассажиров обслуживать.

23.20. Узуново. Стоянка пять минут. Наталья Валерьевна с домашними пирожками. Она раньше работала учительницей, а сейчас печет пирожки и приносит их к поезду. И мы ее уже знаем. Очень приятная женщина. Всегда пожелает доброго пути.
В Узуново я люблю выходить весной. Как здесь поют соловьи! А сейчас – холод звериный. Открыла, посмотрела — и бегом назад.

04.00. Самое тяжелое время — между четырьмя и пятью утра. Особенно на обратном пути, когда вторые сутки на ногах. Это — страсть! Аж подташнивает, аж плохо. Выпила воду, настоянную на лимоне, чтобы справиться со сном и тошнотой. Бывают периоды, когда за ночь съедаю по лимону. Немного полегчало.
Но даже если бы задремала, ничего страшного. У меня и дома организм работает так, будто я в поездке. Из-под одеяла выскакиваю, как кукушка из часов: в час пятнадцать – Лужковская, в три – Мичуринск, пять — Грязи. Позволила себе редкое удовольствие – зашла в пустое купе, открыла шторку и представила себя пассажиркой. Луна плывет, колеса стучат – хорошо!

07.40. Рейс окончен, осталось сдать вагон сменщице — и домой. А дома — спать, спать, спать!