Его ранние работы, такие как дипломная картина «Мать» (1902), сразу привлекли внимание Ильи Репина, назвавшего её «проникновенной драмой материнства».

Этот успех открыл ему двери Товарищества передвижников, где он сблизился с титанами русской живописи: Суриковым, Репиным и Маковским, перенимая их страсть к социальной правде и точности психологических характеристик .

Реализм Моравова, отточенный в классах Московского училища у Архипова и Серова, отличался лиризмом даже в самых будничных сценах. Его крестьянские циклы не просто фиксировали быт, но раскрывали достоинство труда через игру света и насыщенную палитру. Критики отмечали, что в его полотнах, как в окнах деревенских изб, «солнце не просто светит — оно поёт» . Даже революция 1917 года не сломала его стиль, а органично вплелась в творчество. Картины «Заседание комитета бедноты» (1921) и «В волостном ЗАГСе» (1928) сохранили теплоту жанровых сцен, но наполнились новыми героями — уверенными в завтрашнем дне колхозницами и комиссарами, чьи лица «дышали верой в переустройство мира».

Особое место в наследии Моравова занимает индустриальная тема. Его «Днепрострой» и «Волховстрой» (1924–1927), "Постройка железной дороги", 1930-е стали гимном человеческому гению, где громады бетона и стальные конструкции обретали почти космический масштаб, а рабочие — скульптурную монументальность. «Он превратил стройки в симфонию прогресса», — писали современники, отмечая, как художник сочетал эпичность с камерностью, например, в портрете «Сталевар» (1940-е), где герой, залитый алым светом плавильной печи, напоминал мифологического Прометея .

Не менее значимы его историко-революционные полотна. Триптих «Приезд Ленина в Петроград» (1931–1933) критики называли «визуальным манифестом», где каждая деталь — от складок знамён до выражения лиц — работала на создание «эффекта присутствия в гуще истории» . Однако даже в этих работах Моравов оставался верен себе: как отмечал искусствовед Лев Кац, «его Ленин — не икона, а живой человек, шагающий сквозь ветер революции».