В конце октября я отловил всех уток на своем пруду и отвез их на зиму на соседнюю ферму. То есть почти всех. Одну не нашел. Сторож Миша, который целый день смотрит телевизор в своей будке, сказал, что утку унесла лисица.
Скоро ударили морозы и выпал снег. Пруд замерз. И вдруг пропавшая утка появилась. Она стояла на середине пруда и кричала. И крик ее был похож на плач и стон. Не знаю, что она там себе думала, но, наверное, представляла, что что-то ужасное случилось с ее семьей. Что пока она гуляла в лесу, Миша всех их убил и съел.
Она ходила кругами по тонкому льду и оставляла следами рисунки, словно какие-то письмена, которые я прочесть не мог.
Лед был такой тонкий, что подойти к ней было невозможно. К берегу она не подходила, и ела только то, что ей бросали на середину пруда.
Над ней кружили сороки и вороны и ждали ее неминуемой гибели. Ночью все спали, а утка все ходила кругами посреди пруда и криком своим безутешным то ли оплакивала своих, то ли звала на помощь.
Через несколько дней она стала подходить к берегу. Я оставлял миску с едой каждый раз на метр или два дальше от пруда и ближе к дороге.
Наконец, на десятый день я ее поймал, когда она совсем ослабела от горя и одиночества и «не знала, куда жить дальше». Я тотчас отвез ее на ферму, и там ее сразу обступили ее родные.
Они все хлопали крыльями и кричали, словно делились друг с другом своими историями. Моя серая шейка была в центре внимания. Она крутила головой и хотела дотянуться клювом до каждой своей сестренки. Так они и болтали без удержу и радовались жизни.
А я сел в машину, доехал до дачи и выпил стакан водки. Чувство пронзительного одиночества, которое, было, передалось мне от спасенной Серой Шейки, потихоньку угасло, и ее безутешный крик стих в моем сердце и более меня не мучил.
