Сельцова положила трубку и рассеяно смотрела в окно. Серое небо, серый асфальт, серые деревья, сбросившие листву. Никакой «золотой осени» в этом году не было. Деревья сбросили листья так быстро, что они даже не успели пожелтеть. Зима словно торопила природу, в своем жутком нетерпении скорее наступить.


Вера со злой радостью согласилась выполнить все, о чем попросила ее Кати. Не из добрых чувств к подруге, но ради собственного удовлетворения, которое получала, строя подлые интриги, приняла она решение посодействовать Сельцовой.

Устроив все нужным образом, Катерина ничуть не повеселела, напротив, чело ее было печально. Тоска выла сквозным ветром в ее душе. Она пыталась достичь высот в нелегком деле манипулирования людьми, но всегда чего-то не хватало. То дальновидности, то умения лгать в глаза, то чувства меры. Из-за этого, порой, она обводила вокруг пальца саму себя. А теперь даже и это надоело.

Имея склонность к самобичеванию ради того, чтоб, по результатам внутренних обвинений, можно было себя пожалеть, Кати укоряла себя в дурацком и глупом поведении, упущенных возможностях, несовершенных поступках, последствия которых единственно могли составить ее счастье. «Ну почему я? Что я такого сделала? Из-за чего все против меня?» - привычно закончила она внутренний диалог.

Как ни странно, физическое состояние всей компании этим утром оказалось совершенно неадекватным тому, как она провела ночь. Несмотря на валяющиеся повсюду бутылки из-под виски, текилы, пива и прочей алкогольной радости, лица беззаботно пировавших до самого утра были свежи и радостны. Несколько оптимистов свалили с самого ранья, вроде как по делам. Остальные же предпочли душевно проспаться, чтобы ближе к часу дня выползти на кухню – традиционное место сбора всех компаний в Российской Федерации со времен развитого социализма.

Кто-то искал свои носки, из ванной доносились бодрые пофыркивания, Пофигилов, как всегда, валялся на кровати в одной из комнат и пытался получить удовольствие от последних минут полудремы. Разумеется, каждый считал своим долгом подойти к его лежбищу и ненавязчиво растолкать в бока. Или нечаянно крикнуть со всей мочи в самое ухо «Не спать!». Вот так его будили, будили. Ну, в конце концов, конечно, разбудили. В смешных трусах, имеющих фасон плавок, Пофигилов поковылял в душ, чтобы, как он выражался, «искупаться».

Сашка с Женькой уже сидели на кухне, являя миру довольные и румяные после умывания рожицы. Рома кашеварил: на сковородке шкворчала яичница – единственное блюдо, которое могло быть приготовлено из имеющихся продуктов. Сашка где-то раздобыл накануне спрятанные сосиски (как частый организатор вечеринок он на своей шкуре знал, каково это – остаться без пропитания похмельным утром), и Ромка четкими движениями хирурга порубил продолговатые полумясные изделия прямо в сковороду. Масло стреляло, и периодически Ромка отпрыгивал от плиты со злобным шипением – капли раскаленной жидкости обжигали ноги ниже той линии, где заканчивались семейные красные трусы с узором в виде морских звезд.

Женя, как обычно, весело щебетала и заливалась звонким смехом в ответ на шутки Рафалина, которые он выдавал на гора, заставляя до боли сокращаться мышцы ее живота. Женя наслаждалась моментом, потому что все проблемы, авралы и неприятности отступили в сумрак подсознания, и она имела редкую возможность просто веселиться, не думая о рутине. Ромка тоже пребывал в хорошем расположении духа, хотя, по привычке и ворчал, сетуя на бездельничество и леность присутствующих на кухне.

- Иногда, Сашк, можно и помолчать, - пожурил Рома Рафалина после какой-то не особенно приличной шутки.

- Кстати, о немых, - тут же нашелся Саша, - Буратино частенько любил издеваться над Герасимом. Он напяливал на себя собачью шкуру, пробирался в лодку и, развалившись на корме, орал: «Ну давай, топи меня, глухое убожество!», - конец шутки потонул во взрыве хохота.

Под звуки громкого смеха и хлопаний ладоней по коленям на кухню, почесывая живот, вышел сонный Наиль Хизматуллин – прямодушный и веселый товарищ. Окинув взором помещение, по привычке отмечая объекты, которые могли быть употреблены в пищу, сиплым от выпитого вчера голосом он спросил:

- Че? Буратино утонул?

Новый взрыв хохота заставил стены квартиры содрогнуться.