В час сиесты прикрыты окна -
улиц взгляд неживой и блёклый,
звон кинжалов и окрик гордый
и гитары протяжный стон.
Поднимая больных и странных,
дует с запада Санта-Анна,
и безумцы приходят в город,
и весь город теряет сон.
Под плащом с поднебесным кантом,
растеряв и пути, и карты,
всяк входящий - гитан, идальго
или просто бродячий пёс.
В горле сотни чужих историй
о слезах, кораблях и зорях -
а своей с перекрёстков дальних
разве кто-то из них принёс?
Встречи с ними никто не ищет -
есть ли дело до кучки нищих,
тут чинкильо, вино и сплетни,
воздух жаркий, как поцелуй.
Отчего тогда так тоскливо -
словно берегу в миг отлива
и надежды, что птицы в клетке,
встрепенулись слегка в углу.
Что там чудится - розы, раны -
что за музыка, что за страны,
только стало смешно и тесно
в этих сытых пустых стенах.
Тени следуют мимо, мимо,
лёгким шагом и словом мирным,
а душа не находит места -
перебита, обожжена.
В ритм струн попадая метко,
смерть танцует своё фламенко,
сухо щёлкают кастаньеты
в её длинных худых руках.
Если хочешь и дальше биться -
не пытайся остановиться,
в этой пляске до края света,
лучше числиться в дураках.
Лучше знать, что нести к вулкану,
что все мельницы - великаны
и что с каждой прекрасной донной,
где-то рядом сидит дракон.
Нет покоя для непохожих -
сила дремлет под тонкой кожей,
словно ключ от родного дома,
позабытый земной закон.
Ветер сменится до заката -
солнце треснет, как плод граната
и уйдут они, утром ранним
,встань и выдохни - не успел.
С ними бросит свои печали,
незнакомый- ли, неслучайный,
не лицо - сумасшедший странник,
просто кто-то ещё в толпе.
Всё останется ,как обычно -
шорох юбок и шкуры бычьи,
раскалённые полднем камни
и у храма толпа менял.
Будет город седой и старый,
и дыхание Санта-Клары,
и напев бесконечно давний -
но не будет уже меня.
Мария Килден
|
|
