Валентина Петровна вышла в парк в первый раз за три месяца.
Сама не поняла зачем. Может, надоело смотреть в одну точку на обоях. Халат сняла, надела пальто, то, серое, в котором ходила ещё с Колей, и пошла.
Ноябрь в этом году был какой-то тихий. Листья уже все облетели, дорожки мокрые, и никого почти. Одна скамейка, другая, третья. Валентина Петровна шла и думала: зачем сюда пришла? Коля бы сказал – подышать.
Коли уже два года не было.
Она остановилась у старого тополя, там, где они обычно садились, и почувствовала, что идти дальше не хочется. И стоять тоже не хочется. И вообще...
Вот тогда она и появилась.
Небольшая, рыжевато-серая, с белым пятном на груди. Дворняжка – самая обычная, каких в парке бывает по пять штук сразу. Подошла со стороны кустов, остановилась в двух шагах и уставилась.
– Ну, – сказала Валентина Петровна. – Чего тебе?
Собака не ответила. Она вообще не двигалась. Только смотрела внимательно, не мигая, будто что-то оценивала.
– Иди откуда пришла, – сказала Валентина Петровна, без злости, просто так.
И тогда собака сделала странную вещь.
Она медленно подняла правую лапу – и протянула её вперёд. Прямо к Валентине Петровне. Как маленький ребёнок, который хочет, чтобы его взяли за руку.
Валентина Петровна не пошевелилась.
Ноги, вот смех-то, буквально приросли к земле. Она стояла и смотрела на эту протянутую лапу, и что-то внутри сжалось.
Что это было?
Собака опустила лапу. Подождала секунду – и снова подняла.
Валентина Петровна всё стояла.
Потом, сама не понимая зачем, присела на корточки. Колени заныли, возраст, никуда не денешься, но она на них не обратила внимания. Протянула руку. Осторожно: вдруг укусит?
Собака лапу не убрала. Держала в ее ладони. Тёплую, лёгкую, с маленькими твёрдыми подушечками. И посмотрела снизу вверх.
Валентина Петровна не помнила, когда в последний раз держала чью-то руку.
– Ты чья? – спросила она тихо.
Собака молчала. Хвостом не виляла, это Валентина Петровна отметила. Не заискивала, не попрошайничала. Просто держала лапу в её руке и смотрела.
Потом развернулась и пошла.
Остановилась. Оглянулась.
Ну, ты идешь?
– Куда ещё? – проворчала Валентина Петровна.
Но, кряхтя, встала и пошла следом, сама не понимая зачем. Ноги шли, голова думала своё: что я делаю, зачем я за ней иду. А ноги всё равно шли.
Собака и свернула в сторону дальних скамеек. Там обычно сидели мамочки с колясками летом. Сейчас никого.
Возле скамейки на земле лежала сумка.
Старая. Тёмная, кожзам, с потёртой ручкой. Такие сумки Валентина Петровна помнила ещё с советских времён, их называли «докторскими». Сумка была растёгнута.
Собака подошла к скамейке.
– Ты что, серьёзно? – сказала Валентина Петровна вслух.
Мне чужую сумку, что ли?
Она огляделась. Никого. Пусто. Только листья шуршат и где-то далеко – голоса детей.
Постояла. Подумала. Потом всё-таки подняла.
Внутри был носовой платок в клетку. Записная книжка в клеёнчатой обложке. И сверху, прямо поверх всего – фотография.
Пожелтевшая по краям, с белой полосой снизу, где когда-то было написанное что-то карандашом, но стёрлось.
Валентина Петровна взяла фотографию.
И остановилась.
С фотографии смотрела женщина лет шестидесяти. Немного полноватая, в светлом плаще, с короткой стрижкой. Стояла где-то на набережной и улыбалась в объектив. Немного смущённо, немного устало. Так улыбаются люди, которых попросили сфотографироваться, а они не привыкли позировать.
Валентина Петровна долго смотрела на фотографию.
Потому что эта женщина – с этой улыбкой, с этими чуть сощуренными глазами – была ей знакома. Очень знакома. Только она никак не могла понять – откуда.
– Простите!
К скамейке шла женщина – лет сорока, в тёмной куртке, с красными от холода щеками. Шла быстро, почти бежала, и уже на ходу выдыхала:
– Простите, это моя сумка! И собака.
– Вот она, – сказала Валентина Петровна и протянула сумочку.
Собака сидела рядом – тихо, как будто так и надо.
Женщина остановилась. Перевела дух. Потом посмотрела на фотографию в руках у Валентины Петровны.
И как-то странно изменилась в лице.
– Это мамина сумка, – сказала она. Тихо. – Найда опять ее утащила.
Помолчала.
– Я Ольга, – добавила она, будто это что-то объясняло. – Мама умерла три недели назад. А Найда ее была. С тех пор, она все время убегает сюда. Я уже не знаю, что делать. И вот еще и сумку мамину утащила.
Она присела рядом на скамейку.
– Понимаете, мама всегда ходила в этот парк. Каждый день. Найда с ней. А теперь она каждое утро прибегает сюда одна и... вот так. Бродит.
Валентина Петровна смотрела на фотографию в своих руках.
– Как звали вашу маму? – спросила она. Голос получился странный. Чужой какой-то.
– Тамара, – сказала Ольга. – Тамара Николаевна Свиридова.
Тамара.
Валентина Петровна смотрела на фотографию. На эту улыбку – смущённую, усталую. На эти глаза.
И вдруг поняла откуда знает это лицо.
Тамара Свиридова.
Валентина Петровна повторила это имя про себя – медленно, по слогам, как будто проверяла, не ошиблась ли.
Нет. Не ошиблась.
– Вы её знали? – Ольга смотрела на неё. Внимательно, с тревогой. – У вас лицо...
– Знала, – сказала Валентина Петровна.
И больше ничего не сказала. Потому что слов не было. Совсем. Они все куда-то ушли – как уходит вода в песок, быстро и без следа.
Двадцать два года она не слышала этого имени. Ну, почти не слышала, иногда мелькало где-то на краю памяти, и она его аккуратно, привычным движением, убирала обратно. Как убирают в ящик вещь, на которую больно смотреть.
Они дружили с восемьдесят третьего года. Познакомились в очереди за финским сервизом – смешно теперь вспоминать, но тогда казалось важным. Простояли четыре часа, разговорились, и к концу очереди уже знали друг о друге всё. Или думали, что знали.
Двадцать лет дружбы. Дни рождения, праздники, летние поездки на море – они всегда брали соседние номера в гостинице. Коля и Тамарин Виктор играли в шахматы на веранде, а они сидели рядом и разговаривали. Про детей, про работу, про жизнь – про всё и ни о чём. Так умеют разговаривать только очень старые подруги.
А потом ссора.
Из-за чего? Валентина Петровна помнила хорошо. Слишком хорошо. Из-за дачи, точнее, из-за того, кто что сказал про чью дачу. Какая-то глупость про забор, который якобы передвинули на полметра. Соседи, межевание, чьи-то слова, переданные через третьи руки.
Чепуха. Такая чепуха, что стыдно вспоминать.
Но они обе тогда сказали лишнего. И разошлись молча, не хлопая дверьми, что было хуже всякого хлопанья. И потом прошла неделя. Другая. Месяц. Год. И каждый год было всё труднее начать, потому что надо было бы объяснять, и признавать, и просить прощения, а это...
Гордость. Обычная человеческая гордость.
Валентина Петровна смотрела на фотографию.
– Когда она умерла? – спросила она.
– В октябре, – сказала Ольга. – Двенадцатого. Сердце.
Три недели назад. Валентина Петровна в это время сидела дома и смотрела телевизор. Или не смотрела, просто он работал. Она часто включала его просто так, для звука.
– Она... она не болела?
– Нет. Неожиданно. – Ольга помолчала. – Вышла вот так же в парк, с Найдой. И не вернулась. Скамейка в соседней аллее, там её и нашли.
В этом самом парке. В трёх минутах ходьбы.
Всё это время она и не знала. Что Тамара так же ходила в этот парк. Что, может быть, они уже тысячу раз прошли мимо друг друга и не увидели. Или увидели, но не узнали.
Найда тихо подошла и положила голову ей на колени.
И вот тогда Валентина Петровна поняла.
Собака искала хозяйку.
А нашла её – Валентину Петровну.
– Мы поссорились, – сказала она Ольге. – Двадцать два года назад. Из-за ерунды. И я не позвонила. Ни разу. Она тоже, но я первая должна была.
Ольга молчала. Правильно делала, тут не нужны были слова.
– Я думала – успею ещё. Всегда думала – успею. Помиримся как-нибудь. Случай представится. – Голос сорвался. – Не представился.
Найда лежала тихо.
Валентина Петровна сидела на ноябрьской скамейке, в парке, куда не выходила три месяца, и держала фотографию женщины, с которой не разговаривала двадцать два года.
И думала об одном.
Сколько можно ещё вот так жить – с закрытой дверью?
Сын звонит раз в месяц, и она сама обрывает разговор через пятнадцать минут – не хочет мешать, он занят, у него своя жизнь. Соседка Клавдия Фёдоровна три раза стучала – звала на чай, – а она не открывала: неохота было разговаривать. Коля умер, и она как будто решила, что теперь всё, теперь двери можно не открывать. Никому и никогда.
А Тамара тоже, наверное, ждала где-то рядом.
И никто не позвонил.
Найда подняла голову. Посмотрела на Валентину Петровну – прямо, серьёзно, как смотрят только собаки.
– Ты права, – сказала ей Валентина Петровна тихо. – Хватит.
Домой они шли втроём.
Ольга несла сумку. Найда шла рядом с Валентиной Петровной. Будто уже решила что-то.
– Вы не обязаны, – сказала Ольга у калитки. – Я понимаю, что это неожиданно. Если хотите, я найду ей другое место. Есть знакомые, которые...
– Она останется у меня, – сказала Валентина Петровна.
Ольга помолчала. Потом кивнула – медленно, с каким-то облегчением.
– Мама бы, – начала она и не договорила. Только махнула рукой. – Спасибо.
Они обменялись телефонами прямо на улице, под фонарём. Ольга ещё раз посмотрела на Найду, присела, потрепала за ухом:
– Ты сама нашла новую хозяйку, да? Умница.
Найда лизнула её в нос.
Вот и всё.
Квартира встретила тишиной – привычной, плотной, такой, что её почти можно было потрогать руками. Валентина Петровна включила свет в прихожей. Найда вошла, огляделась деловито и прошла на кухню. Посмотрела на Валентину Петровну.
– Сейчас, – сказала та. – Найдём что-нибудь.
Пока разогревался суп, нашёлся кусок варёной курицы, – Валентина Петровна сидела за столом и смотрела на телефон. Старый, кнопочный, с треснутым экраном. Он лежал на столе всегда, с того дня как умер Коля, на случай, если позвонит сын. Сын звонил редко. Она сама не звонила никогда.
Она взяла телефон. Нашла в списке «Серёжу». Нажала вызов.
Гудки. Один. Второй. Третий.
– Мам? – голос сына – удивлённый, немного встревоженный. – Всё в порядке?
– В порядке, – сказала она. И вдруг почувствовала, как что-то отпускает – медленно, с усилием, как отпускает долго сжатая пружина. – Просто позвонила. Как ты там?
Пауза. Короткая.
– Нормально, мам. Рад слышать.
Найда запрыгнула на стул рядом и положила голову на стол. Совсем рядом с её рукой.
И впервые за долгое время тишина в квартире была совсем другой.
 |