Валентина взяла собаку в пятницу вечером.
Соседка Люда перед этим уговаривала её два месяца.
– Да что ты сидишь одна, как сыч? – говорила она, заходя без звонка с пирогом и новостями. – Возьми собачку. Маленькую. Тебе же скучно.
Валентина отвечала, что не скучно. Что у неё есть телевизор, книги и герань на подоконнике. Что ей шестьдесят два года, и она честно заслужила тишину.
Но Люда не отступала.
И в пятницу, непонятно почему, может, потому что весь день шёл дождь, и квартира казалась особенно пустой, Валентина сказала: «Ладно. Поехали».
В приюте пахло сыростью и псиной. Собаки бросались на сетку, лаяли, скулили. Валентина шла вдоль клеток и думала: нет, нет и нет.
А потом увидела её.
Рыжая, среднего размера, с белым пятном на груди. Сидела в углу и смотрела. Спокойно, как будто давно всё про себя решила.
– Эта новенькая, – сказала девушка-волонтёр. – Четыре года. Прежние хозяева сдали – говорят, аллергия. Спокойная. Не кусается.
– Как зовут?
– Грета.
Валентина помолчала. Потом сказала:
– Ну, Грета.
И взяла поводок.
В первый день она ещё думала, что справится. Грета не рвалась, не лаяла. Ела аккуратно. Легла у батареи и не мешала.
Но ночью заскулила.
Тихо сначала, потом громче. Валентина вышла в коридор, посмотрела на неё.
– Что тебе?
Грета замолчала. Посмотрела. И снова – тонко, протяжно.
Валентина вернулась в постель и долго лежала с открытыми глазами.
«Зачем я ее взяла, – думала она. – Зачем мне это на старости лет».
Утро началось с ковра.
Валентина вышла на кухню в шесть утра, как всегда, потому что сон в последние годы стал мелким, ненадёжным и сразу увидела. Посреди коридора, на светло-бежевом паласе, который она берегла с девяносто седьмого года, расплылось тёмное пятно.
Грета сидела рядом и смотрела в сторону.
– Ты, – Валентина не договорила.
Она постояла секунду. Потом пошла за тряпкой.
Оттирала молча, сжав губы. Грета не уходила, крутилась под руками, и это раздражало больше всего, эта её готовность присутствовать, это тёплое дыхание рядом, когда хотелось просто тишины.
– Иди отсюда, – сказала Валентина.
Собака отошла на шаг. Остановилась.
На третий день Валентина уже решила. Спокойно, без истерики, просто решила: в понедельник отвезёт обратно. Завтра воскресенье, и она не знала, работает ли приют. Но в понедельник – точно.
Она позвонила Люде.
– Слушай, я возвращаю собаку, – сказала она, когда та взяла трубку.
– Что случилось?
– Ничего не случилось. Просто я не справляюсь.
– Валь, ну прошло два дня.
– Люда. Я взрослый человек. Я знаю, что мне подходит, а что нет.
Люда помолчала.
– Ладно, – сказала она наконец. – Твоё дело.
Валентина положила трубку и почувствовала что-то похожее на облегчение. Она поставила чайник, нарезала хлеб, достала масло из холодильника.
Грета пришла на кухню и села у стола.
– Нет, – сказала Валентина. – Попрошайничать не надо.
Грета не ушла. Просто сидела, положив голову на лапы, и смотрела снизу вверх – не умоляюще, без этого собачьего театра, – просто смотрела, и в этом взгляде было что-то такое, от чего Валентина отвернулась к окну.
За окном было серо. Ноябрь.
Она отломила кусочек хлеба и бросила на пол.
– Один раз, – предупредила она. – Не думай.
В магазин она собралась после обеда.
Надела пальто, взяла сумку, щёлкнула замком.
Грета вскочила с места.
– Нет. Ты остаёшься.
Собака смотрела на дверь. Потом на Валентину. Потом снова на дверь.
– Я сказала - остаёшься дома.
Она вышла.
До магазина было семь минут пешком. Валентина купила хлеб, кефир, гречку, корм – автоматически взяла корм, уже потом сообразила, зачем, если скоро везти обратно. Ну и ладно.
Когда она открыла дверь квартиры, услышала вой.
Не скулёж – именно вой. Тихий, почти человеческий, с такой тоской в нём, что у Валентины что-то сжалось под рёбрами. Грета стояла в коридоре, вся напряжённая, и выла – не на неё, куда-то в сторону, как будто сама с собой.
– Ну всё, всё, – сказала Валентина неловко. – Я здесь.
Собака замолчала. Ткнулась носом в её руку.
Валентина убрала руку. Разулась. Прошла на кухню.
«Это невозможно, – думала она, раскладывая продукты. – Она не умеет быть одна. А я не умею быть с ней. Что за пара».
Вечером Валентина попробовала читать.
Грета улеглась у дивана. Шумно вздыхала. Чесалась. Потом встала, потопталась, снова легла, уже ближе, почти касаясь ноги.
Валентина опустила книгу.
Посмотрела на неё.
Рыжая шерсть, белое пятно на груди. Ухо чуть надломлено – наверное, с детства. Бок медленно поднимается и опускается.
«Прежние хозяева сдали, – вспомнила она слова волонтёрши. – Говорят, аллергия».
Конечно, аллергия. Удобное слово.
Она снова открыла книгу. Строчки стояли перед глазами и не складывались в смысл.
В девять она пошла спать.
Грета осталась в коридоре. Валентина слышала, как та ходит – туда-сюда, туда-сюда, – потом затихла.
«В понедельник отвезу, – сказала себе Валентина. – Утром позвоню, уточню время. И отвезу».
Она закрыла глаза.
За стеной было тихо. Тишина была привычная.
Но почему-то этой ночью она давила как-то иначе.
Валентина проснулась в начале третьего.
Сердце билось чуть быстрее обычного. В висках тупая, нехорошая тяжесть.
Валентина полежала минуту, надеясь, что пройдёт.
Не прошло.
Она села на кровати. Голова поплыла – медленно, как будто комната слегка накренилась. Она знала это ощущение. Давление. В последний раз так было два года назад, когда она узнала, что Коля, муж, с которым прожила тридцать лет, не проснётся больше никогда.
Таблетки лежали на кухне.
Она встала, держась за спинку кровати. Сделала шаг. Второй. В коридоре было темно, она не стала включать свет – зачем, она знала эту квартиру наизусть, каждый сантиметр, двадцать восемь лет здесь прожито.
Она не заметила Грету.
Собака лежала у стены, там, где всегда, и Валентина зацепила её ногой, не споткнулась даже, просто потеряла равновесие на долю секунды, но этого хватило. Голова качнулась, ноги не удержали.
Она упала.
Не сильно, не грохнулась, а осела, как-то боком, и ударилась плечом о косяк. Телефон – она держала его в руке, привычка с тех пор, как стала жить одна, выскользнул и уехал куда-то в темноту.
Валентина попробовала встать.
Не вышло.
Голова кружилась так, что тошнило. Она опёрлась рукой об пол, оттолкнулась – и снова осела. Плечо горело. Ноги не слушались – не то, чтобы совсем, но подняться не получалось, и с каждой попыткой темнота в глазах становилась гуще.
– Господи, – сказала она вслух.
Грета вскочила.
Валентина слышала – встала, завозилась, подошла вплотную. Холодный нос ткнулся в щёку. Потом в висок. Собака обнюхивала её торопливо, тревожно, и в этой тревоге было что-то такое живое, что Валентина вдруг почувствовала слёзы. Неожиданно и некстати. Она не плакала давно. Не позволяла.
– Не надо, – сказала она собаке. – Всё нормально.
Но собака не отходила.
Грета начала скулить, тихо сначала, потом настойчивее. Ходила вокруг, тыкалась, снова скулила. Потом замолчала, ушла куда-то – Валентина слышала, как она возится, что-то тащит.
Телефон лёг рядом с её рукой.
Валентина не сразу поняла. Провела рукой по полу, нащупала, подняла. Экран был целым, не разбился. Грета вернулась, встала рядом и смотрела, Валентина не видела её в темноте, но чувствовала это.
Руки дрожали.
Она нашла нужный номер. Нажала.
– Скорая помощь, – ответили сразу.
Валентина продиктовала адрес.
Грета легла рядом, прямо на полу, вплотную, и её бок был тёплым и живым. Собака не скулила больше. Просто лежала и дышала – ровно, почти спокойно, как будто говорила: я здесь, я с тобой.
Валентина лежала на холодном полу своего коридора и смотрела в потолок.
В темноте угадывались очертания вешалки, пальто – её пальто, Колино место на вешалке давно пустовало, она так и не убрала крючок. За окном где-то капала вода с крыши.
«Вот так и умирают, – подумала она без страха, скорее с удивлением. – Встаёшь ночью, и никого. И лежишь».
А потом поправила себя:
«Нет. Я же не одна».
Грета засопела. Чуть придвинулась. Тёплая, тяжёлая, живая.
Валентина осторожно, чтобы не спугнуть что-то важное, опустила руку на рыжую шерсть.
Скорая приехала через четырнадцать минут.
Фельдшер, молодой парень с усталым лицом, присел рядом, померил давление, покачал головой: двести на сто десять.
– Давно так?
– Не знаю. Я спала.
– Хорошо, что позвонили вовремя. – Он достал ампулу. – Сейчас укол сделаем, полегчает. Вы одна живёте?
– Одна.
Пауза.
– Не совсем, – поправила она сама себя.
Парень посмотрел на Грету. Та сидела у стены и наблюдала за ним серьёзно, без лишних движений.
– Собака?
– Собака, – сказала Валентина.
И что-то в том, как она это произнесла, без объяснений, без оговорок, просто как факт – было уже совсем другим, чем три дня назад, когда она взяла поводок в приюте и сама не понимала зачем.
Укол начал действовать минут через десять. Голова прояснилась. Парень помог ей подняться, довёл до дивана, выписал что-то на листке.
– Завтра к участковому, – сказал он. – И не вставайте резко. Особенно ночью, свет включайте сначала.
– Да, – сказала Валентина. – Спасибо.
Когда он ушёл, она долго сидела на диване.
Грета пришла сама. Запрыгивать не стала – просто положила голову на колени и замерла.
Валентина смотрела на неё.
На белое пятно на груди. На надломленное ухо.
«Прежние хозяева сдали», – снова всплыло в памяти.
Валентина положила руку ей на голову. Осторожно. Как будто первый раз.
– Никуда ты не поедешь, – сказала она тихо.
Грета только вздохнула, глубоко, с облегчением.
За окном начинало светать.
Утром Грета лежала у дивана и смотрела на неё.
– Ну что смотришь, – сказала Валентина.
Встала. Прошла на кухню, поставила чайник. Взяла миску, насыпала корм. Поставила на пол.
Грета ела аккуратно, не торопясь.
Валентина пила чай и смотрела в окно. Ноябрь за стеклом был всё такой же серый, но снег припорошил подоконник снаружи – тонко, еле заметно. Первый в этом году.
После завтрака она достала из шкафа поводок. Грета вскочила.
– Да, – сказала Валентина. – Идём гулять.
Они шли по двору медленно, Валентина берегла голову, которая ещё побаливала, и Грета это как будто чувствовала, шла рядом, не тянула. Дворник Семёныч у подъезда напротив посмотрел, кивнул.
– Собаку завели?
– Завела, – ответила Валентина.
Семёныч кивнул снова, как будто это было само собой разумеющимся.
Дома она достала телефон и позвонила дочери. Та ответила после третьего гудка удивлённо, потому что мать обычно не звонила просто так, без повода.
– Мам? Всё нормально?
– Нормально. – Валентина помолчала. – Я хотела сказать, что у меня теперь собака. Зовут Грета. Рыжая.
Дочь помолчала секунду.
– Ничего себе. И как она?
– Хорошая, – сказала Валентина. И добавила, немного удивившись собственным словам: – Мы с ней подружились.
Она не стала рассказывать про ночь. Про коридор, про холодный пол, про телефон, который лёг рядом с рукой в темноте. Это был её секрет и Гретин.
После звонка она убрала в дальний угол шкафа листок с номером приюта.
Грета устроилась у батареи. Вздыхала, дремала, изредка поглядывала.
Валентина взяла книгу. Открыла на той странице, где остановилась вчера.
На этот раз строчки сложились в смысл.
  |
|
