На ж/д вокзале в Арзамасе,
на автобус в три часа утра
очередь стоит в билетной кассе
жидкая - десятка полтора
человек, ну если два – от силы.
А откроют кассу ровно в пять.
Тут же, рядом, крутятся водилы –
частники: «Эй, кто не хочет ждать - 
двести «рэ», как говорится, с носа, 
четверо коль наберётся вас,
в целости доставим – без вопросов
в монастырь, к акафисту – как раз!»
«Так чего, народ? Кому в Дивеев?» -
глаз уже намётан у водил…
Ну и люди – те, что посмелее,
покидают кассу - впереди 
столько ждать, а там ещё автобус
скоро ли к вокзалу подадут.
…Наш водитель – негде ставить пробы,
видно – ас, нам объясняет: «Тут,
в Арзамасе, есть такие храмы,
я вас специально провезу
посмотреть…» И вправду – панорама!...

Мимо них на небольшом газу -
этих белокаменных громадин,
помнящих Гайдара – не того
«Плохиша» (будь он, Егор, неладен)
а, конечно, дедушку его,
автора «Мальчиша-Кибальчиша» 
мы в последней марке «Жигулей»
прокатили… Купола и крыши
заново побеленных церквей
в зеркальце, торчащем на капоте
ещё долго виделись в пути.

[показать]
Мы с женой, две пожилые тёти –
богомолки – всех «Жигуль» вместил
без проблем. И вот мы едем-катим
с ветерком по гладкому шоссе.
Вдруг водила объявляет: «Кстати,
с кем не ездил в монастырь я, все
заезжают посмотреть на камень,
где молился старец наш святой, -
и развёл обеими руками, -
камень там здоровый, в-о-от такой!
И на нём два круглых углубленья,
каждое – с два кулака моих.
Батюшка молился на коленях,
так, что в камне отпечатал их.
Ну, так что – на камушек? Хотите?
Рано ещё, утро на дворе,
в монастырь успеете… Кладите
мне в карман ещё по двести «рэ».
Тут до камня двадцать километров,
а туда-сюда, так сорок все,
прокачу, как говорится, с ветром, 
вот и отворотка от шоссе…»
Я взглянул: «Поедем?» на супругу -
плеч пожатье было мне в ответ.
Вдруг одна из тётенек с испугом,
очень громко заявила: «Нет!
Будьте так добры, езжайте прямо.
Мы бедны, по правде говоря…»
И пока не встала панорама
в лобовом стекле монастыря, 
мы молчали как-то очень плохо.

[показать]
Наш водила мыслил, может: «Ох!
Дал мне чёрт сегодня этих лохов…»
Я ж, наоборот: «Как терпит Бог
вот таких ловчил, как этот дядя,
делающих деньги на святом », -
думал, в его сторону не глядя…
Но вот показался первый дом,
самого Дивеева. И быстро
въехали мы в самый центр села.

[показать]
Отразила солнечные искры -
был восход – роса на куполах
двух огромных каменных соборов.
Высадил молчком водитель нас
у ворот обители. И споро 
улетел обратно в Арзамас.

       2

Акафист старцу Серафиму
поётся рано, в семь утра.
Одета в траурную схиму
стоит монахиня-сестра
над ракою с его мощами

у изголовья. А у ног
стоит другая. Между нами
толпой и ракой – низкий блок,
переносной такой заборчик
поставлен – не перешагнёшь!
И хор – то глуше, а то звонче
поёт… Я чувствую, как дрожь
под ложечкой вдруг ниоткуда
возникла, начала расти.
А дальше, дальше было чудо…
Мы все на жизненном пути,
не смысля в вере ни бельмеса
по молодости, в души к нам
впускаем разномастных бесов.
Душа – она ведь тоже храм,
где только ангелам и место.
Но недруг человека - бес
хитёр… Мне в душу, если честно
он не один туда залез.
И вот пред ракою святого
(что значит – Божья благодать!)
она – душа моя готова
изрыгнуть бесов и изгнать.
Как на ногах держусь – не знаю,
но надо – люди же кругом.
А к горлу – к горлу подступает
тяжёлый и противный ком.
Кошусь – не видят ли соседи,
ищу опору, вот – стена…
«Да что с тобою, ты так бледен!?» -
тревожно шепчет мне жена.
И вот при всём честном народе
она берёт ладонь мою
и за руку меня выводит, 
к двери сажает, на скамью.
Ах, только б духу мне хватило
изгнать, изрыгнуть этот ком!
И я борюсь с незримой силой
дышу надрывно и с трудом.
И вот, с последним звонким гласом
акафиста, я всё же смог
всё это выдохнуть. И сразу
мне легче стало. А дымок
чуть видимый, что с комом вышел
не из груди, а из души
поплыл к дверной открытой нише…
Живу я нынче не в глуши,
а в городе большом, и в храмах
бываю часто. Но такой
чудесный случай, если прямо
сказать, впервые был со мной.
И объясненья нету проще
на первый и последний взгляд:
«виной» всему – святые мощи,
что в раке, под стеклом, лежат
Какой же это силой надо
мощам святого обладать…
А на душе – такая радость,
и благодать. И благодать!

       3

Кто Дивеево видел, тот знает –
здесь обитель от внешних врагов
защищает канавка такая,
что скорее похожа на ров.

[показать]
В годы давние рвами такими
окружали себя города.
Крепостями вставали над ними
земляные валы. Иногда
враг, в осаде растратив всю силу,
в свои степи ни с чем отступал. 
Ну а здесь, как задумано было 
вещим старцем, канавка и вал
по-над ней защищают границы 
Государства Российского, и
здесь Небесная ходит Царица
по ночам и следочки свои
оставляет на каменных плитах
(ими выстелен вал), и Покров -
над несчастной Россией защиту -
простирает… Вал этот и ров
виртуально - границы России…
Вот и мы, майским солнечным днём
позабыв про заботы мирские
по канавке с молитвой пройдём,
по следочкам Царицы Небесной,
что не видимы глазу почти.

День и, правда, весенний, чудесный.
Хорошо по канавке идти,
ни на право смотреть, ни налево,
а в себя только – тут и сейчас,
и читать «Богородице, Дево...»
полтораста, не менее, раз, 
как завещано нам Серафимом
и при жизни как сказано им:
тут встают перед нами незримо 
и Афон и Иерусалим
и Печёрская, в Киеве, лавра – 
все четыре удела Ея –
Богородицы-Девы. И главных 
нет средь них… По бокам, по краям
и на дне, где нет солнца, канавки
(будто лето уже – не весна)
зеленеет весёлая травка.
Кто не знает - канавка длинна, 
восемьсот – точно смерено – метров
и длину, (видел сам Серафим)
Богородица здесь незаметно
пояском отмеряла своим.
Можно нынче и нам погордиться:
с группой тихих монахинь-черниц
по следочкам Небесной Царицы
мы прошли вкруг российских границ
как мне помнится, раза четыре
в эту майскую зелень и синь.

Да пребудет в покое и мире 
наша родина с вами. Аминь! 
       
       4 

Так, наверно, на Руси и было,
так и шло всегда из века в век:
где места святые, там кормилось – 
возле – много нищих и калек.

[показать]
Вот и здесь – едва-едва к ограде,
к кованым воротам, подойдешь,
как уже: «Подайте Христа ради!»
слышишь вкруг себя. И подаёшь 
(стыдно не подать же) сколько можешь,
раз обычай на Руси такой.
За оградой, возле храмов, тоже
много их – с протянутой рукой,
большинство причём – из здешних, местных.
Милостыню дав, все просят их:
помяните в Царствии Небесном,
души наших близких и родных.
Кто-то не на хлеб берёт - на водку –
тоже наша русская беда.
Я одну и нынче помню тётку…
Мы когда приехали туда,
тётка та лежала за канавой 
у ворот обители, в грязи.
Днём она сидела – Боже правый! –
на канаве пьяная. Вблизи
выглядела баба безобразно,
но была не в меру весела,
в грязной юбке, в телогрейке грязной.
«Да она из нашего села, -
пояснил общительный прохожий, -
как тепло на улицу придёт,
тут она всё лето с пьяной рожей
днюет и ночует у ворот».
Мимо тётки этой проходили
мы, не раз, конечно, и не два.
А она, вся белая от пыли,
говорила ласково слова:
«Милые, подайте, ради Бога
на похмелье мне, живой душе!» 
И мы подавали ей – немного –
жалко тётку… А когда уже
уезжали, видели - у бабы
мужичок, хоть сам пьяней вина
знать по праву сильного над слабой
отбирал бутылку. А она
«Караул! – кричала - Помогите!»
И ей водка на ноги текла.
А за ними высилась обитель,
золотом сверкали купола –
блеск! – Преображенского собора, 
облака буравили кресты…

[показать]
Русь, Россия… Пьяный под забором,
рядом – храм небесной красоты, 
купола, как золотые чаши
в лужах отражённые – пять все.
Вот – душа загадочная наша,
в безобразье этом и красе.

       5

Серафимов источник в весёлом весеннем лесу,
дерева только-только прозрачную зелень одели.
Соловьями обжиты здесь каждая ветка и сук,
и звенят на весь лес соловьиные звонкие трели.

[показать]
Русло узкой реки изгибается полукольцом
под крутым бережком, на котором белеют купальни,
оставляя под ним с родниковой водой озерцо.
И бежит себе речка, теряется в зарослях дальних.
Здесь – любимое место отца Серафима, и он,
лик иконный его со стены невысокой часовни,
что руками умельца в оклад, под стекло помещён
смотрит пристально в мир, и сурово глядит, и любовно.
А купальни – три сруба из брёвен – один к одному
с небольшими оконцами, с крышами из черепицы.
Дверь берёшь на себя и ступаешь туда – в полутьму,
на порожке успев – «Спаси Господи!» - перекреститься.
И стоишь в мокром срубе, раздевшись, растерян и гол
с иорданью один на один, и один сам с собою,
ощущая босыми ногами неструганный пол,
что лежит наравне с родниковой холодной водою.
Вот же - прорубь в полу, то есть это она – иордань, 
вот и лесенка в воду - на дно убегают ступеньки.
Ну не бойся, давай, на ступенечку верхнюю встань,
на вторую ступай, и спускайся в родник помаленьку.
Ах, по телу – озноб! Как, однако, вода холодна!
Вот – по пояс она, вот по грудь, и по плечи вдруг сразу.
А с последней ступеньки нога не хватает до дна.
Ну, теперь с головой, покрестись, и, давай же – три раза.
Первый раз с головою под воду: «Во имя Отца!»
и ещё раз и – «И Сына!», и снова – «И Духа Святаго!»
И, как пробка – на солнце, наверх, не теряя лица,
быстро-быстро одевшись, пускай под одеждою влага
всё ещё холодит. Но восторг уже зреет в душе
и как телу легко, так, наверное, птицы летают.
Вот и очередь к срубу, вопросы: «Ну, как вы? Уже?»
Улыбнёшься в ответ: «Ничего! Процедура простая»…
А восторгом объяты уже и все чувства твои,
будто снова на свет появился, родился вдруг снова.
Ах, как зелень прозрачна, как славно поют соловьи!
Как исполнен сей мир благодати и Духа Святого!
А, чуть-чуть приглядевшись, увидишь: отец Серафим
не с часовенки смотрит, а с берега, вон – с того места:
лапоточки и посох, и нимб золотистый над ним
и рука его правая поднята в знаменье крестном…

Продолжение следует...