Зрительский зал
 

Я стоял на сцене и смотрел в зал. 
Сколько лиц в нем, сколько черт — широкие скулы, узкие носы, впалые щеки, высокие лбы. Глаза, глаза, сколько глаз! Ягоды, гроздья, бескрайний виноградник, уходящий в темноту. Но и из темноты слышатся голоса, и в темноте человеческий океан продолжается. Сколько лиц, сколько нас, сколько людей. 
Я многое мог бы сказать, но стоял и смотрел. 
Женщины в третьем ряду ругаются. Не сошлись взглядами, не захотели услышать и понять друг друга, уперлись каждая в свою правоту, понеслось над головами «яаа, яаа». Словно вороны истошно каркают, недоброе пророчат. 
Мужчина в пятом гладит себя по рубашке, улыбается широко и приторно, хвалит девицу на соседнем креслице. А сам смотрит вперед гулкой пустотой, нет ему до нее дела, ждет ответной похвалы, так ждет, что все остальное забыл, перестал замечать. Давно он смотрит лишь в себя, давно, даже глаза уже выцвели, да так и остались бельмами на лице, словно душа в них повернулась ко всем спиной. 
Я многое мог бы сказать, но стоял и смотрел. 
Хулиган с едкой усмешкой ходит между рядами, то кнопку подложит, то толкнет, то слово плохое крикнет. Вокруг морщатся, а ему нравится, ему хорошо от этого. Чувствует он себя значимым, большим, как будто до этого не было его, а как начал вредить — так и проявился, стал ощутимым, живым, настоящим. И стоит ему прекратить — исчезнет снова, смешается с тенями, превратится в бесплотного призрака. Вот он и не прекращает — то рыкнет, то ногой пнет. А сам — тень тенью. 
Женщина сидит, говорит, говорит без умолку, словно бы спрашивает кого-то, и тут же сама себе отвечает. А вокруг нее пустые места, давно там уже никто не сидит, никого нет, все ушли. А она все продолжает и продолжает говорить. Не надо ей мешать, она закрыла глаза и видит людей на этих стульях, ведет с ними диалог в своем монологе, придумала каждого собеседника до мелочей, но никто ей давно не нужен, только она сама и придуманные ею миражи. 
Я многое мог бы сказать, но стоял и смотрел. 
Сколько лиц в зале, прекрасных лиц, перекошенных сейчас гневом, самовлюбленностью и алчностью, сколько чутких душ и сердец, сейчас слышащих только самих себя, сколько ласковых теплых рук, сейчас занесенных для удара, сколько больших умов, сейчас метящих злым сарказмом в слабых, сколько розовых целующих губ, сейчас плюющих кислым ядом в ближних, сколько нас, людей, и сколько наших ошибок. 
Я многое мог бы сказать, но сказал только одно: 

Берегите себя. И еще, что важнее — друг друга. 

Аль Квотион