офигенный рассказ.... читать конечно долго, но это того стоит.
Спасибо Призрак_Интернета за предоставленный рассказ :)

Александр Бачило

Впереди - вечность

- Фамилия?
Я назвал.
- Возраст?
Я признался.
Он бросил на меня взгляд исподлобья, покачал головой.
- Надо же! И семья есть?
- Не успел.
- Эх-эх-эх! – посочувствовал он. – Только бы жизнь начинать! Диагноз?
- Острая сердечная…
Он покивал.
- Пил?
- Как все…
Это его вдруг рассердило.
- Как все! А если все в окно прыгать начнут, ты тоже сиганешь?
Я усмехнулся.
- Теперь уже нет…
- Как дети, честное слово! – он продолжал что-то быстро строчить в учетной книге. – Давай направление!
Я подал ему сложенную вчетверо бумажку, исписанную со всех сторон мелким ровненьким почерком.
- Понаписали! – он брезгливо взял бумажку за уголок, посмотрел на свет. – Бюрократы. Лишь бы спихнуть человека… Постой-ка, а это что?…
Он прищурился на красный штампик, косо пересекающий строчки, присвистнул и посмотрел на меня по-новому – внимательно и даже, как мне показалось, с уважением.
- Как же это тебя угораздило?
Я пожал плечами. Мне и самому было интересно, как.

- Ну, дела!
Он сыграл на клавишах селектора нестройную гамму и закричал:
- Аппаратная? Что у нас с девятым боксом?
- Под завязку, - прохрипел динамик.
- Тут человек с направлением!
- Они все с направлением! Бокс не резиновый.
- Что ж ему, на лестнице сидеть?!
- А нам без разницы. Наше дело температуру держать, а не размещением заниматься!
- Ты поговори еще! – огрызнулся мой новый покровитель.
В ответ из динамика послышалось неопределенное бульканье и отдаленные голоса - не то хоровое пение, не то дружный вопль.
Помолчав, покровитель добавил тоном пониже:
- А когда будут места?
- А я знаю? – отозвался наглый голос. – Чего вам дался этот девятый бокс? Мало других отделений, что ли? Травма, грязи, смолы, зубовное…
- Какое зубовное! – вскричал покровитель. – У него красная печать! “Девятый бокс” - ясно и понятно!
- У-у! – протянул селекторный голос озадаченно. – Печать. Хреново дело… Ладно, пусть понаведается днями. Может, придумаем чего…
Покровитель выключил селектор.
- Ну вот и ладненько! – сказал он, обращаясь ко мне и потирая руки с искусственным оживлением. – На днях дадим постоянное место, а пока отдохни с дороги.
- Как же это так – на днях? – возразил я. – А до тех пор куда мне деваться?
- Походи, посмотри, где что, - разулыбался он. - У нас секретов от пациента нет!
- Погодите, погодите! – я почувствовал, что меня хотят надуть.
Вечно со мной происходит одно и то же, лицо у меня, что ли, простодушное?
- Сколько я тут буду ходить, смотреть? Неделю? Помещение-то дайте, хоть какое-нибудь!
В глазах его заиграли озорные искорки.
- Торопишься? Это ты зря. Тебе торопиться теперь некуда. У тебя впереди – вечность! Но если уж так не терпится…
До меня вдруг дошло.
- Извините, - пробормотал я. – Действительно, как-то не подумал…
- То-то! – он протянул мне металлический жетон на проволочном кольце. – На вот тебе бирку, привесь за что-нибудь и носи. Да смотри, не потеряй!
- Спасибо.
- Не за что, – хмыкнул он. – Себя благодари. Достукался до красной печати! Сам-то знаешь, чего натворил?
Я кивнул.
- Мечтал, говорят...
Он вытаращился на меня с веселым изумлением.
- Зачем же ты, дурак, мечтал?
- Да я не нарочно, - мне почему-то захотелось оправдаться в его глазах. – Так уж получилось. И потом, я ведь ничего не делал. Мечтал только...
- Э, брат! – он махнул рукой. – Здесь не разбирают, делал или мечтал. Статья одна.
- Я понимаю...
- Понимает он! Ну и оттянулся бы на всю катушку! А то намечтал выше крыши, а сласти настоящей и в руках не держал, простофиля! Чего ж ты?
Я вздохнул.
- Не знаю. Стеснялся.
- Кого стесняться-то? Все ж свои! Все одинаковые. Ты о чем мечтал? О бабах, поди?
Я почувствовал, что краснею.
- Знаете, вообще-то я никогда этого так не называл...
- А как? Назови по-другому, я подожду.
- Ну... – заметался я, - видите ли... в общем...
- В общем, о бабах, - заключил он.
- Ну почему, - потупился я, - не только...
- А о ком еще? – глазки его засияли масляной радугой.
- Вы не поняли, – я испуганно отмахнулся. – Собственно, конечно, об этих… о бабах. Но не об одних бабах, а…
- А об целой куче! – подхватил он. - Чего ж тут не понять? Не в лесу живем. Значит, в мечтах ты не стеснялся, а в жизни – робел? Да, брат, залетел, можно сказать. Баб стесняться – это хуже любого смертного греха!
- Что ж теперь делать... – я развел руками.
- Да уж теперь делать нечего! Отвечать придется!
Он посмотрел на меня строго.
- За что же отвечать? – возмутился я. – За то, что никому жизнь не испортил? За то, что не обещал золотых гор, пыль в глаза не пускал? Им же всем сказочного принца подавай! Чтобы увез за синее море и поселил в хрустальном дворце. А я не принц! И не Джорж Майкл!
- Это верно, - несколько смягчился он.
- И дворца у меня нет. И даже этой... дачи-машины. А они – черт их знает – всегда это как-то чувствуют! Сроду смотрели на меня, как на пустое место. А что возразишь? Не можешь дать женщине счастья – не берись! Я просто трезво оценивал себя. И сознательно отказывался от них ради их же пользы.
- С благими намерениями, значит? – участливо спросил он.
- Ну да. С благими.
Он вдруг встал, подошел к двери и, пинком распахнув ее, указал во внешнюю тьму:
- У нас тут, паря, благими намерениями дороги вымощены!
Некоторое время мы оба молча смотрели вдаль – туда, где в редких багровых всполохах проступали неясные гигантские силуэты .
- Оттого и сухо, наверное... - задумчиво добавил он, почесав проплешину между рогами. - Несмотря, что под землей...

Дорога, вымощенная благими намерениями, начиналась сразу за дверью. Больше всего она напоминала скоростное шоссе – по шесть полос в каждую сторону. Разметка была аккуратно нанесена белой светящейся краской, предусмотрены места парковки на обочине и двухуровневые транспортные развязки. Все это – несмотря на полное отсутствие на дороге каких бы то ни было средств транспорта. Да и пешеходы-то попадались не часто. Раз только из полумрака навстречу мне вышла троица. Два чумазых типа шахтерского вида несли носилки, груженые инструментом – пилами, коловоротами, клещами и садовыми ножницами. Рядом, зажав подмышкой трезубые вилы, брел черт. Носильщики не обратили на меня внимания, а черт прищурился, разглядывая. Я повесил жетон на шею и сделал вид, что спешу по делу. Троица прошла мимо.
С обеих сторон к дороге все ближе подступали темные угловатые громады - не то изъеденные ветрами утесы, не то многоэтажные дома, покинутые жителями. Нигде ни одного огонька, только в небе (если это называется небом) уныло мерцал вечный закат. Все чаще стали попадаться нависающие над дорогой переплетения труб, ажурные металлические фермы, лестницы, рельсы и прочее индустриальное железо. Дома-утесы округлились вершинами и стали похожи на гигантские, торчком поставленные цистерны. Подобный пейзаж вполне подошел бы для какого-нибудь нефтеперерабатывающего комбината и впечатление производил такое же –унылое, гнетущее. Вдобавок и в воздухе стало отчетливо пованивать химическим производством.
Веселенькое местечко, подумал я. Вот здесь мне и предстоит провести остаток дней... Да нет, каких дней? Какой остаток? У меня ведь теперь впереди вечность! А это значит... Как бы представить себе такую затейливую штуку - вечность? Совершенно бесполезно, по-моему. Да и не вечность меня по-настоящему беспокоит! Вечность – понятие абстрактное, а вот таинственный девятый бокс – кажется, вполне конкретное. Что это за бокс такой, привилегированный? Какие еще привилегии з д е с ь? На лишнюю... пытку? Нет, лучше не думать об этом. И держаться подальше от девятого бокса, пока силой не волокут. А я-то, дурак, еще рвался туда! Соображать же надо – это тебе не койка в общежитии!...
За душеспасительными размышлениями я и не заметил, как свернул с главной дороги в какой-то проулок. Стены, заборы, трубы и лестницы теснили меня теперь со всех сторон. Приходилось то и дело наклоняться, проходя под низко свисающими проводами, подниматься по шатким металлическим трапам, петлять в лабиринтах гулких темных коридоров. Скоро я совсем заблудился.
И тут обнаружилось, что места эти обитаемы. Где-то неподалеку перекликались голоса, торопливые шаги прогрохотали по железу над самой моей головой, эхо их отозвалось глубоко внизу, а потом вдруг раздался звук, точь-в-точь похожий на вопль большого стадиона в момент гола. Напрасно я искал хоть какую-нибудь щелку в высоченном заборе. Он был надежно склепан из одинаковых щитов с изображением черепа и надписью «Не влезай – убьет!». Мне так и не удалось увидеть, что там, за ним, происходило...

Я двинулся дальше в дебри коридоров, но не сделал и десяти шагов, как снова услышал голоса, на этот раз совсем рядом.
- Ну и вот, - спокойно сказал кто-то над самым моим ухом, - значит, режешь все это меленько и заливаешь квасом…
- Рассолом можно, - вставил дребезжащий голосок.
- Рассолом – это по зиме, - нетерпеливо возразил первый, - только уж зелени никакой не положишь зимой, яйца да колбаса – вот и вся окрошка. А летом – и петрушечки добавишь, и укропу, огурчиков свежих… А квасок-то ледяной, ах! В жару, под черемухой сидя, окрошечки пошвыркать – какое отдохновение!
- Да-а… Сюда бы сейчас кваску ледяного… - просипел кто-то без голоса .
- Как же, жди! – весело подхватил совсем молоденький тенорок. – Вон рогатый идет кваску поддавать!
- Ну, накатит сейчас! – проворчал рассказчик про окрошечку.
За стеной послышались гулкие шаги, звякнуло железо, стены завибрировали от мощного гудения, какое издает пламя, вырывающееся из доменной топки. Что-то заклокотало там, проливаясь с тяжелым лавовым плеском. Меня вдруг обдало жаром. Я отскочил от раскаленной стены подальше вглубь коридора. Стена на глазах наливалась малиновым свечением. И тут раздались вопли. Никогда в жизни мне не приходилось слышать ничего подобного. В голосах, которые я почти научился различать, больше не было ничего человеческого. Я слышал захлебывающийся, запредельный животный визг, верещание, хрип, издаваемый самой плотью, уже лишенной разума, потому что разум не способен вынести такое. Не знаю, как я сам не потерял рассудок, слушая эти последние вопли сжигаемых заживо людей. Через несколько мгновений с ними было покончено. Из невидимых щелей струйками потянулся дым. Лава, вероятно, схлынула. Стена, потрескивая, медленно остывала.
Я хотел бежать отсюда как можно скорее и дальше, но не смог сделать ни шагу. Ноги, будто и впрямь ватные, как пишут в книжках-ужастиках, бессильно подогнулись, и я сел на пол по-турецки.
Страшно. Отчаянно страшно. Не то слово. Господи, что я наделал! Как я оказался здесь?! Неужели и со мной будет то же самое?!
Ответом мне был глубокий вздох из-за стены. Странный какой-то вздох. Впрочем, я мог ошибиться. Возможно, это был не вздох, а просто кто-то сладко зевнул.
- Ну и вот, - сказал знакомый голос. – Окрошечка – это днем, пока жара. А к вечеру у меня уху подавали.
- Сомовью! – с готовностью подхватил дребезжащий голосок.
- Отчего же, можно и сомовью, - благосклонно согласился рассказчик. – Стерляжья также хороша. Да мало ли разных! Налим, ёрш – всё дары природы!
- Караси в сметане жаренные – вот вещь! – заявил молодой тенорок.
- А у меня в Кесарии, - вступил в разговор новый голос, раскатистый и повелительный, - всегда были эти... угри.
- Тьфу, прости, господи! – проворчал рассказчик. – Мы ему про еду, а он про угри...
- Я также говорю о еде, - продолжал повелительный голос. – К моему пиршественному столу подавались морские угри незабвенного вкуса...
- Незабвенного! Ты, Юлич, со своим склерозом, молчал бы уж! Это когда было? При царе Горохе?
- Я не обязан помнить местных царей, - высокомерно заявил любитель миног, - всех этих иродов и горохо... доносоров. Все их жалкое величие ничтожно по сравнению с незыблемой твердыней власти императора Августа Октавиана, озарившего...
- Ну, Юлич, понес! – загалдели вперебой голоса. – Так хорошо врал про угрей незабвенного вкуса! Зачем императора-то приплел?
- К столу императора, - немедленно заявил Юлич, - подавались угри и миноги. А также дорада и священная рыба египтян мормирус…
Кто-то громко и голодно причмокнул.
- Да что говорить! Щас бы хоть воблы! Под пивко-то, после жару…

Я, наконец, почувствовал, что могу двигаться. Ужас, заковавший меня, сменился сначала изумлением, потом недоумением обманутого человека и, наконец, жгучим любопытством.
Что же там все-таки происходит? Трагедия или водевильчик? Пытка, казнь или гастрономический семинар? Может быть, я зря так испугался, и меня ждет не такое уж страшное будущее? Пора это выяснить!
Не поднимаясь с пола, я пополз вперед, вдоль стены, еще пышущей жаром, и сразу за поворотом коридора обнаружил дверь. Это была массивная стальная плита с колесом, приводящим в действие запоры, как в бомбоубежище. На ней красивыми готическими буквами была выведена золотая надпись: «Оставь одежду, всяк сюда входящий!». Ниже кто-то нацарапал от руки куском кирпича: «Преисподняя! Сымай исподнее!» У двери стояла длинная скамейка, какие используются в спортзалах. На ней аккуратными стопками, кучками и как попало лежали разномастные одеяния – от полотняных портов с тесемками до костюма-тройки с дипломатическим отливом. Рядом стояла и валялась такая же разнообразная обувь – стоптанные сапоги, лакированные туфли, сандалии с кожаными ремнями и просто лыковые лапти. Медно поблескивающий шлем с высоким гребнем тоже почему-то лежал на полу, уткнувшись в пыль стриженой щеткой, не то из перьев, не то из щетины. Я поднял его. Шлем был тяжелый, с потным, изъеденным солью кожаным подкладом и потускневшими бляхами на ветхом ремешке. Я провел ладонью по жесткой щетке гребня, и, не удержавшись, чихнул. Тут скопилась пыль, наверное, еще египетских походов.
- А ну, положь шапку! – раздался у меня за спиной сердитый старческий голосок.
Я обернулся. В полумраке коридора маячил рогатый силуэт. Сначала мне показалось, что это какой-то мелкий бес с вилами, но, приглядевшись, я понял, что ошибаюсь. Старичок явно принадлежал к роду человеческому, просто его всклокоченная шевелюра издали ( и может быть, не без умысла) напоминала рога. Вооружен он был легкой метелкой и, судя по цветной металлической бляхе на фартуке, находился при исполнении.
- Извините, - я потер шлем рукавом и аккуратно водрузил его на скамейку поверх смятой хламиды. – Я просто поинтересовался.
- В музеях интересуйся! – покрикивал старичок, приближаясь с метлой наперевес.
- А тут и музеи есть? – удивился я.
- Это ко мне не касается! Не тобой положено – не хватай!
- Да я не хватаю! Вижу, шлем упал. Лежит в пыли, пачкается.... Я и поднял.
- А ты меня пылью не попрекай! – совсем взбеленился дед. – Я свою работу знаю не хуже твоего! Много вас тут ходит, подбирателей, что плохо лежит! А ну, кажи бирку! Разом запишу – и на доклад!
Я понял, что в данной ситуации «казать бирку» как раз не стоит.
- Кто ж знал, что у вас тут так чисто! Поднял шлем, смотрю – он и не запылился совсем, хоть сейчас на выставку. Прямо удивительно! Неужели, это вы один справляетесь – на всей территории?
Старики тщеславны. Стоит спросить старика, не герой ли он случайно, и вы услышите рассказ длинною в жизнь, переполненный тяготами, лишениями и подвигами. В ответ на мой вопрос дед опустил метлу, окинул хозяйским взглядом всю вверенную территорию (пятачок пять на пять шагов перед дверью) и, высморкавшись для порядка в фартук, сказал уже не так грозно:
- Небось, справлюсь! Не с такими справлялся... Новенький, что ли?
- А вы откуда знаете?- искренне удивился я.
- Уж больно ты вежлив!
Ну вот, опять я опростоволосился. Почему же так странно устроено все в жизни и после нее? Стоит вежливо заговорить с человеком, и он сразу видит в тебе неофита, сосунка и вообще теряет всяческое уважение. Видимо, этого деда принято здесь гонять на пинках, а я отчего-то вдруг пустился с ним в политичные переговоры...
Медленно, с тяжелым скрежетом стальная дверь отворилась, выпустив в коридор удушливый запах гари и компанию голых раскрасневшихся мужчин. Томно отдуваясь, обмахиваясь и покрякивая, они расселись по скамье и принялись утираться, причесываться, трясти одежками – словом, вели себя совершенно как в предбаннике.
- Софрошка! Квасу! - распорядился рыхлый толстяк с жидкой прядью волос, прилипшей к голому черепу. – Чего встал, дубина старая? Беги взапуски!
Я узнал голос гастрономического рассказчика.
Старичок встрепенулся и цепко ухватил меня за рукав.
- Вот, Федор Ильич, задержал, – он подтолкнул меня к толстяку. – Подозрительный. По вещичкам.
Федор Ильич скептически выпятил пухлую губу.
- Кто таков?
Видно было, что настроен он добродушно, и квасу ему хочется больше, чем разбираться с подозрительными. Я сердито вырвался от Софрошки и сказал доверительно толстяку:
- Да ну его, в самом деле! Просто шел мимо, слышу крики, ну и остановился...
Толстый Федор Ильич с видимым усилием поднял бровь, осмотрел меня одним глазом и спросил полуутвердительно:
- Новенький?
Ну что ты будешь делать! Не успеешь рот раскрыть, а тебя уж видят насквозь...
- Новенький, - признался я.
Федор Ильич хлопнул ладонью по скамейке рядом с собой.
- Садись. Голову на тебя задирать - кровь приливает... Софрошка! Ты здесь еще?! Беги, асмодей, за квасом, тебе говорят!
Старичок исчез. Остальные уже утратили ко мне интерес и вернулись к своим делам и разговорам. Носатый крепыш, сунув шлем в пыль под скамейку, обматывал багрово-бугристое тело отрезом белой ткани. Глаза его, черные, и когда-то, вероятно, пронзительно-быстрые, поразили меня выражением безмерного равнодушия, какой-то брезгливой скуки.
- Определили-то куда? - спросил меня Федор Ильич. – К нам, что ли, в парилку?
- Н-нет, - не очень уверенно ответил я. – В какой-то девятый бокс...
В предбаннике вдруг установилась тишина. Все снова смотрели на меня, даже носатый римлянин.
- Врешь, - с надеждой в голосе произнес сидевший неподалеку паренек.
- Ей-бо...гу, - я замялся, не зная, насколько уместно здесь подобное выражение. – У меня печать... красная.
- Эк тебя, сердягу! – вздохнул кто-то слева.
- Что ж они там, наверху, совсем жалости не имеют? - отозвались справа.
- Знать, такая его судьба, - заключил Федор Ильич.
Некоторое время все молча натягивали рубахи и штаны, пили принесенный Софрошкой квас. Общего разговора не получалось. Наконец, Федор Ильич поднялся, одернул сюртук и сказал:
- Вот что, сударь ты мой, пойдем-ка с нами!
- А вы куда? – спросил я.
- Обедать, - ответил Федор Ильич и впервые по-доброму улыбнулся.

Помещение, в которое меня привела компания Федора Ильича, напоминало летнюю столовую какого-нибудь заштатного дома отдыха или пионерлагеря. Тот же низкий, облупленный потолок с подслеповатыми плафонами, те же голые колченогие столы с салфетницами без салфеток. Поразила только неправдоподобная обширность помещения – ряды столов уходили вдаль и вширь и терялись в бесконечности. Никаких стен, никаких подпорок для потолка.
Войдя, мы взяли по подносу с обгрызенными краями и встали к раздаче. За истертым металлическим парапетом неторопливо, с достоинством работали толстенькие, но неулыбчивые поварихи. Это были первые женщины, которых я видел в потустороннем (или теперь посюстороннем?) мире. Меню столовой состояло из одного-единственного комплексного обеда, но у каждого подошедшего раздатчицы неласково спрашивали:
- Тебе чего?
- Щец, да погуще! – сказал стоявший передо мной паренек.
- Ага, щас! – отрезала повариха таким тоном, будто он попросил устриц в вине.
Тем не менее она налила полную тарелку щей, раздраженно сунула ее пареньку и повернулась ко мне.
- Тебе чего?
- Ну и мне... – осторожно сказал я, - ...аналогично.
- Ага, щас! – гаркнула тетка и, зачерпнув из котла, налила мне такую же тарелку щей.
У следующего котла меня опять спросили, чего надо.
- Это у вас каша? Тогда... каши.
- Ага, щас!...
Я поставил тарелку с кашей на поднос и отправился за компотом.
- Как-то все это слишком... знакомо, - шепнул я стоявшему за мной Федору Ильичу. – По-нашему как-то уж очень, по-русски. Но ведь ад – он, как я понимаю, для всех?
- Так иностранцы его именно таким и представляют, - пояснил толстяк. – А чертям неохота новое изобретать. Зачем, когда есть живой пример? И люд служилый имеется. Вот и пользуются. И потом, это ж еще не самый ад, а так, хозблок...
Компания Федора Ильича, как видно, не любила разлучаться нигде. Сдвинув вместе несколько столов, все общество принялось шумно усаживаться, расставлять тарелки и незаметно передавать друг другу под столом какую-то склянку.
- Щи да каша – пища наша! – философски заметил Федор Ильич, разгружая свой поднос.
Прежде всего он, как и остальные, отодвинул от себя и щи, и кашу, взялся за компот и отхлебнул полстакана.
- Ну, чего ждешь?
Я было потянулся за ложкой, но Федор Ильич покачал головой.
- Тару, тару готовь!
Я понял и послушно отхлебнул полкомпота. Федор Ильич забрал у меня стакан, на секунду отвернулся к другому соседу, оба склонились мимо стола, послышалось короткое бульканье.
- Выпей-ка за знакомство...
Стакан возвратился ко мне снова полным, но побледневшим.
- Ну, братцы, с легким паром! – сказал Федор Ильич, обращаясь ко всей компании.
- С легким паром! – загомонили все, при этом почему-то вздыхая.
- Не чокаемся мы, - знакомым дребезжащим голосом предупредил меня сосед слева, по виду – дьячок сельской церкви.
- А почему? – спросил я, опуская стакан.
- Так ведь не чокаются за покойников, - пояснил он.
Сильно отдающая техническим спиртом жидкость содрогнула, булыжником прокатилась по горлу и, упав в самую душу, разлилась огнем. Впрочем, это быстро прошло. Зато сразу пробудился волчий аппетит. Немудреные тепленькие щи и гречневая каша с бледно-серым подливом казались теперь вполне приличным закусоном. Все принялись работать ложками, только Федор Ильич, как истинный гурман, еще позволил себе поворчать:
- Разве это щи? Вот, бывало, на пасху зайдешь к Тестову, закажешь ракового супу да селянки из почек с расстегаями. А то – кулебяку на двенадцать слоев, с налимьей печенкой, да костяными мозгами в черном масле, да тертым балыком, да... эх!
- Ботвиньи бы хорошо после баньки! - заметил дьячок, охотно включаясь в гастрономический разговор.
- Так это у вас баня была? – я, наконец, решился задать измучивший меня вопрос.
- Нет. Работа, - угрюмо ответил Федор Ильич.
- Какая работа?
- А какая здесь, в аду, у всех работа? – он посмотрел на меня строго. – Муку посмертную принимать!
Словно второй стакан компота ожег меня изнутри, но не пламенем, а морозом. И голод пропал, как не было.
- Так эти крики... – пробормотал я, - были... ваши?
- Наши! Еще бы не наши! - парнишка, сидевший напротив меня хохотнул. – Когда зальют чугуном из котла по самую шею, покричишь небось!
- Покричишь... - в ушах у меня еще стоял хриплый, захлебывающийся визг, в котором не было ничего человеческого. - Покричишь... – повторил я. - А... потом?
Федор Ильич развел коротенькими руками:
- Так а что потом? Потом по домам. Писание читал? Нет? Ну хоть апокрифы? «...Будет плоть их сожигаема и не сгорит, но нарастет для новой муки, и так будет вечно...» А раз вечно, так торопиться некуда, верно? Помучился – отдохни. А начальству... – он ткнул пальцем, но не вверх, а вниз, - ... начальству тоже неохота была – у котлов бессменно стоять! Назначили, чин чинарем, рабочий день, обеденный перерыв, отгулы, отпуска... Мука-то вечная! Так что без разницы, как ее отправлять – подряд или вразбивку.
Меня колотила мелкая дрожь.
- Как это легко вы говорите...
Федор Ильич усмехнулся, насадил на вилку кусочек хлеба и принялся старательно вымакивать остатки подлива.
- Нет, оно конечно... страшновато поначалу. Лет пятьдесят первых. Но не больше. А потом смотришь – и притерпелся.
- Да разве к этому можно притерпеться?!
- В самый-то момент, когда припечет, никто, понятно, не вытерпит. Орешь, как резаный. А потом, как с гуся вода. Кости, мясо нарастут - и снова цел, лучше прежнего. Так чего страдать? Вон Гай Юлич сидит, видишь?
Я посмотрел на багрового римлянина. Тот с прежним равнодушием рубал кашу, изредка погромыхивая под столом своим шлемом.
- Две тыщи лет горит, - сказал Федор Ильич. – Так уже и не замечает порой. Окатят, бывает, высоколегированной сталью, а он, как сидел, так и сидит. Задумался, говорит. Вот, брат, что такое привычка!
- Ко всему-то подлец человек привыкает! – всхлипнул сизый помятый мужичонка, сидящий наискосок от меня. – Помню, как я еще при жизни к спирту привыкал. Первый раз жахнул – чуть не умер! Потом полегче... а потом как воду пил, честное слово! Пока не погорел от него же...
Он безутешно по-сиротски подпер лицо кулаком, и слеза медленно потекла по сложному небритому ландшафту щеки.
- И часто вам приходится так... гореть? – спросил я.
- Не-а, не часто, - паренек напротив меня сладко зевнул. – Два раза до обеда и раз после. Зато потом – лафа! Иди куда хочешь. Хочешь – за пивом, хочешь – по девкам...
- А лучше в сочетании! – сладко подпел дьячок слева.
- По каким девкам? – насторожился я.
- Да по любым, - паренек собрал посуду в стопку и поднялся. – Из зубовного можно...
- Из смольного – лучше! – авторитетно заявил дьячок.
- Можно и из смольного, - легко согласился парнишка, - да мало ли отделений?
- Это точно, - сыто отдуваясь, пророкотал Федор Ильич, – такого добра тут навалом.
- Из Смольного, это которые... институтские? – спросил я.
- Всякие, - сказал Федор Ильич. – Которых в смоле варят. Называется – смольное отделение. Бедовые бабешки! Уж я, кажется, до седых волос дожил... в той жизни, а тут, веришь-нет, как петушок молодой! – он приосанился и подкрутил усы, более воображаемые, чем заметные на толстой губе. - А ты, я вижу, тоже интересуешься?
Мне вдруг вспомнились насмешливые слова лысого черта из приемного отделения. Намечтал выше крыши, а сласти настоящей и в руках не держал... А что, если не все еще потеряно для меня? Пусть не при жизни, так хоть здесь и сейчас мои тайные вожделения в буквальном смысле обретут плоть! Может быть, я даже встречу ту единственную... да еще, может быть, и не одну!...
Я помотал головой, отгоняя нахлынувшие мечты. Даже леденящие душу пытки отступили на второй план. Привыкну, поди, как-нибудь. Ко всему молодец человек привыкает... Компания мне душевная повстречалась, вот что хорошо. С такой компанией не то что гореть, даже с девчонками знакомиться не страшно.
- Еще как интересуюсь! - решительно сказал я. – Почему бы мне девчонками не интересоваться? Меня из-за этого-то интереса в девятый бокс и определили!
- Ах, вон оно что!... - Федор Ильич сразу как-то поскучнел и принялся собирать свою посуду.
- А когда вы к этим, смольным, еще пойдете? – спросил я.
- Да сегодня же и пойдем, после смены, - вяло отозвался он.
- А меня... кхм... возьмете?
Толстяк тяжело вздохнул.
- Нет, брат, не возьмем. Уж прости.
У меня запершило в горле.
- А... почему?
- А вот попадешь в девятый бокс, узнаешь, почему!
Разочарование и обида жгли меня не хуже технического компота, почти как расплавленный чугун.
- Что это вы меня все время пугаете? – проворчал я. – Девятый бокс, девятый бокс! Ну помучаюсь, сколько положено. Вы же вон привыкли! Может и я...
По правде сказать, особой уверенности в своей правоте я не чувствовал. Но этот неожиданный отказ принять в компанию, да еще в таком важном деле, меня рассердил.
- Собственно, пожалуйста. Я и один могу... к девчонкам заглянуть... как-нибудь после смены...
Дьячок вдруг хрюкнул в тарелку и закашлялся, давясь одновременно кашей и хохотом. Федор Ильич привстал и, перегнувшись через меня, постучал его по спине. Впрочем, не столько постучал, сколько заехал хорошенько кулаком. И не столько по спине, сколько по загривку.
- Над чем ржешь, скабрезина! Сам ведь из таких же! Смотри, могут и тебе меру пресечения изменить...
- Типун вам на язык, Федор Ильич! – дьячок опасливо отодвинулся. – Вечно вы скажете этакое! И в мыслях не было – смеяться...
Он снял с головы скуфейку и утер выступившие от смеха слезы.
- То-то! – Федор Ильич, сердито сопя, сел на место. – Над чужим горем не смейся!... Тут, видишь, такое дело, парень... - он снова обратился ко мне, – как ни крути, а выходит – не гулять тебе по девкам!
- Со мной что-то сделают? – я невольно опустил глаза.
- Да нет! – отмахнулся толстяк. – За плоть свою ты не волнуйся. Тут плоть у всех, как у ящерицы хвост! Только вот не выпустят, из девятого-то бокса...
- Как? А там разве нет этих всяких... выходных, перерывов?
Сосед слева снова захрюкал, прикрывшись ладонью, но справился с собой и сказал сквозь кашу:
- Этак каждый бы согласился! С выходными... В том-то и загвоздка, что без минутки покою!
На душе у меня стало совсем гадко.
- Значит, вечная и непрерывная пытка?
- Вечная и непрерывная, - Федор Ильич сурово склонил голову. – Да еще и подлая...
- Почему подлая?
- А вот потому. Взять, скажем, нас. Мы,сидим тут, годами кирзовой кашей давимся, да вспоминаем-то расстегаи! Уху стерляжью! Поросенка с хреном! Сладость такая иной раз пройдет в душе, будто и впрямь у Яра отобедал! С этой думкой сокровенной – куда как легче вечность коротать!... А у тебя и сокровенное отберут...
- Как отберут?
Федор Ильич вздохнул и принялся выбираться из-за стола.
- Уволь ты меня! Не хочу я об этом говорить! Там увидишь, как...
Обед кончился, мы вышли из столовой. Федор Ильич протянул мне руку.
- Ну, прощай, парень! Нам – на работу. Да и тебе уж скоро...
Я покачал головой.
- Нет. Сам не пойду. Буду скрываться, пока не поймают и силой не отведут. Кстати, у меня оправдание: я же не знаю, где этот девятый бокс! А искать и не собираюсь...
Федор Ильич потрепал меня по плечу.
- Молодой ты еще... Кто ж девятый бокс ищет? Он сам тебя найдет!

...Я снова брел широкой, может быть, главной магистралью ада, старательно избегая всяческих ответвлений, а особенно въездов в ворота какого-то нескончаемого химкомбината, тянувшегося вдоль дороги. Черт его знает, как он выглядит, этот девятый бокс, и каким образом он будет за мной охотиться. Лучше не соваться, куда попало.
Внимательно озираясь по сторонам, я в то же время мучительно размышлял над словами Федора Ильича. Из девятого бокса не выпустят. А там пытка - вечная и непрерывная. Что же, выходит, не успел. Ничего не успел - ни в земной жизни, ни в загробной. Вот-вот схватят и поведут на вечную непрерывную муку, а я так ни разу в двух жизнях ни на что серьезное, смелое, просто человеческое и не решился.
Потому что всегда был трусом, со злостью подумал я. Боялся неудобных ситуаций, боялся быть осмеянным, отвергнутым, выгнанным с нелюбимой работы, побитым хулиганами. Боялся смерти, но еще больше боялся жизни. А теперь вот даже страх перед пыткой притупился. Заглушила его жгучая обида на самого себя. Прозевал жизнь! Пролежал на диване, пропялился в телевизор, прозакусывал. В то время, как надо было...
Я остановился посреди дороги.
Надо было – что? Чего я хотел в той жизни? Почета и уважения? Новых трудовых успехов и роста благосостояния? Все это казалось мне мелким, не стоящим усилий. Скорее уж мечталось о безумной славе, безмерном богатстве... Черт его знает. Зачем мне слава? Я всегда старался прошмыгнуть незаметно, сторонился людных увеселений, из всех развлечений позволял себе только прогулки по городу в одиночку. Так зачем мне слава?
А я тебе скажу, зачем, дорогой мой покойник. Ясно и просто, и не мной придумано: мужчина ищет славы, чтобы его девки любили. Нормальное сексуальное вожделение. И прогулки по городу в одиночку – тоже вожделение. В одиночку, но с жадными глазами, с безумной надеждой, что вдруг как-нибудь завяжется, зацепится неожиданный роман со встречной красавицей. Бродил по городу, ежеминутно влюбляясь и тут же навсегда теряя предмет любви, потому что подойти, заговорить - немыслимо. А предмет ничего и не замечал, уходил себе дальше и скрывался за горизонтом.
Наверное, я не один такой. Любое человеческое существо мужского пола и нормальной ориентации испытывало нечто подобное. Только одни научились перешагивать барьер немыслимого, подходили, заговаривали и в конце концов, не мытьем так катаньем, не с первой попытки так с трехсотой, чего-то добивались. А другие, потрусливее, сами разбивались об этот барьер. Из них выходили либо маньяки, которым легче убить женщину, чем познакомиться с ней, либо такие, как я – тихо загрызшие самих себя.

- Ну зачем же так мрачно!
Я вздрогнул. Голос раздался совсем близко, хотя мне казалось, что вокруг ни души. Впрочем, может быть, еще мгновение назад никого и не было. Теперь же у обочины дороги, небрежно подпирая плечом полосатый столбик с табличкой «Здесь копать некуда», стоял черт.
Он был в светлом щеголеватом плаще и шляпе, прикрывающей рога, подмышкой держал пергаментный свиток, очень похожий на свернутую в трубку газету, словом - ничем не отличался от прохожего, поджидающего на остановке автобус. Вот только под шляпой, там, где должно быть лицо, клубилась мутная тьма с горящими угольками вместо глаз.
Ну вот и все, подумал я. Это за мной.
- Помилуйте! Откуда такие черные мысли? – сейчас же отозвался он. – Никто вас никуда не потащит помимо вашей воли! Неужели непонятно?
- Правда? – обрадовался я, но тут же отступил с опаской. – А вы это... серьезно?
- Можете мне поверить, - он кивнул. – Мы, конечно, применяем силу в некоторых случаях, но к интеллигентному, тонко чувствующему человеку – никогда! Я вот послушал ваши рассуждения о женской недоступности и получил, можно сказать, истинное наслаждение...
- Мои рассуждения? – я растерянно огляделся. – Но я ничего такого...
- Я имею в виду ваши размышления. О славе, о богатстве, о барьере между женщиной и маньяком, и все такое... Это бесподобно!
- А вы разве читаете мысли?
- Разумеется! – во тьме лица проступила улыбка. - Это наша обязанность. Должен признаться, не всегда приятная. Такие типы иногда попадаются! – он пощелкал когтем по пергаментному свитку, словно в доказательство. - Поэтому мы очень дорожим каждым культурным, образованным клиентом. Они у нас, я бы сказал, на вес золота ... если бы мы золотом канавы не засыпали.
- Вы, наверное, шутите, - я смущенно улыбнулся в ответ, невольно испытывая к нему доверие. По всему видно, что он не мелкий бес, однако, не чинясь, беседует с рядовым покойником. Казалось бы, какая ему разница, рогатому – интеллигент, не интеллигент? Все мы для них – грешники, пыточный материал...
– Ну что вы! - черт замахал руками.
Я, краснея, вспомнил, что он читает мои мысли.
- Нас почему-то считают пыточным ведомством. – сказал он. - Это не совсем верно. Мы - ведомство страдательное. Не такое уж удовольствие рвать вам ребра и высверливать зубы, поверьте! Нам важна реакция – глубокое раскаяние и страдание с полной отдачей. Кто же другой умеет страдать так глубоко и сильно, как культурный, образованный человек? Никто, уверяю вас! Пролетарии - что? Визжат, и только! То есть, я не хочу никого обидеть и под пролетариями разумею людей неимущих, прежде всего, в духовном отношении. Этих хваленых «нищих духом». Такой будет хоть целый год извиваться на сковородке, а дай ему передышку – тут же пойдет и напьется. И даже не задумается, за что терпел муку!
Черт сердито смял пергаментный свиток и сунул его в карман.
- Другое дело – интеллигентный человек! – голос его потеплел. - К нему не успеешь еще с вилами подойти, а он уже переосмыслил всю свою жизнь, вынес себе суровый приговор истории и, заметьте, исправно по этому поводу страдает! Ну разве не прелесть? Такому человеку мы просто не можем не пойти навстречу.
– В каком это смысле - навстречу? – осторожно спросил я.
– Да в самом прямом! Нам ведь известны и ваши тайные мечтания, и досада, что ничего не удалось успеть при жизни. Почему бы, черт побери, не дать вам шанс?
- Спасибо, - сказал я. – А как это?
- Да очень просто! Прежде всего, давайте-ка уедем отсюда. «Двинем туда, где море огней!» - пропел он. - Вот, как раз, и автобус...
К моему изумлению, послышался кашель мотора, простуженный посвист резиновой гармошки, и грязно-желтый «Икарус»-колбаса гостеприимно распахнул прямо перед нами одну створку двери. Вторую створку, видимо, заклинило, она могла только нервно подергиваться.
- Прошу! – сказал мой вежливый собеседник. – Да не бойтесь, это не «воронок»!
Мы вошли в салон. В глаза сразу бросилось печальное его состояние: не хватало многих сидений, а те, что остались, были изорваны и погнуты. Впрочем, народу в автобусе ехало немного. На задней площадке галдела толпа молодежи, остальные пассажиры расселись по одному, пряча лица в воротники от стылого встречного ветерка. Я только теперь заметил, что стекла выбиты почти во всех окнах, кое-где в рамах чудом еще держались длинные иззубренные языки – осколки. Никого из пассажиров это, по-видимому, не тревожило.
- При наших расстояниях поневоле приходится обзаводиться общественным транспортом! – с затаенной гордостью сказал черт, усаживаясь рядом со мной.
- Откуда здесь автобус? – спросил я.
- С моста упал, - пояснил он не совсем понятно.
Я решил не уточнять.
Пейзаж за окном вытянулся в мутную полосу без определенных деталей, не то из-за тумана, не то из-за головокружительной скорости, с которой летел автобус.
- Куда мы едем? – спросил я.
- Куда-нибудь поближе к центру. Вы ведь ничего еще не видели, кроме нашей промзоны, а в ней повстречать нужного человека очень трудно...
- Какого нужного человека?
- Это уж от вас зависит! – он усмехнулся. – Вам предоставляется полная свобода действий. Ненадолго, конечно, но при некоторой расторопности можно успеть...
- Успеть – что?
- Ну, при достаточной расторопности... – он хитро подмигнул мне огненным глазом, - можно успеть все. Но вам, как я понимаю, еще нужно понять, чего именно вы хотите. Определиться, так сказать, с заветным желанием...
- Зачем это? – не понял я.
- Затем, что мы намерены его исполнить.
Автобус с шипением и скрежетом остановился.
За окном высились белые корпуса, утопающие в зелени обширного парка, окруженного чугунной оградой. По дорожкам парка гуляли люди в пижамах.
- Зубовное, - раздалось в динамике. – Следующая – варьете «Нюрин муж».
- О! У вас и варьете есть! – вежливо изумился я.
Но думал в этот момент совсем о другом.
- Нет, - черт покачал головой. – Совсем избавить вас от наказания мы не можем. Все-таки здесь Ад.
- Понимаю, - поник я.
Судорожно дергавшаяся створка двери, наконец, открылась, и в салон вошла девушка. Ох, привычно подумал я, погибель вы моя, девки. Из-за вас пропадаю... Но до чего же хороша!
- Хороша, чертовка, - тихо подтвердил сосед.
Девушка подняла тонкую, сверкнувшую лаковыми ноготками руку, откинула длинные волосы, и в салоне полыхнуло зеленым от ее глаз. Ловко ставя ножки на высоких каблуках, она направилась по проходу между сидениями прямо к нам.
- Это из зубовного или из смольного? – прошептал я.
- Да нет, - черт окинул оценивающим взглядом ладно скроенную и дорого одетую фигурку, - эта, пожалуй, покруче будет... Однако, поздравляю! Вы уже неплохо разбираетесь в вопросе!
Не дойдя до нас всего одного шага, девушка плавно, как в танце, повернулась и опустилась, да-да, не села, а именно опустилась на сидение впереди меня. Волосы ее рассыпались по спинке кресла, и я, конечно, сейчас же ощутил почти неуловимый, а может быть и просто воображаемый аромат духов. Когда автобус тронется, сладко подумал я, ее волосы будут щекотать мне лицо...
- Вы, однако, поэт! – пробормотал черт. – А хотите, я вас познакомлю?
- Тише! – испугался я. – Она же услышит!
- Да? – он перевел простодушный взгляд с меня на нее и обратно. – Ну и что? Вы же не собираетесь знакомиться молча? Хотя, впрочем, такие случаи бывали...
Автобус взревел двигателем - как видно, единственной деталью, не пострадавшей при падении с моста, и снова понесся вперед. Сквозняк засвистел в оконных осколках, волосы девушки, взлетая, действительно задевали меня по лицу, но отдаться этому чарующему ощущению мешали новые, неожиданные мысли.
- С чего это вы взяли, что она захочет со мной знакомиться? - раздраженно спросил я.
В завываниях мотора и ветра нас уже никто не мог слышать.
- Не робейте! – ответил черт. – Мне кажется, вы ей понравитесь...
- А мне не кажется, - буркнул я.
Неизвестно, как ему удавалось придать своей физиономии выражение, но он посмотрел на меня с укором.
- Я же сказал, мы пойдем вам навстречу. Я гарантирую, что вы ей очень понравитесь. Ведь раньше вас останавливали именно сомнения в своей привлекательности, так?
- Ну, так.
- А теперь вы можете в ней не сомневаться! Чего ж вам еще? Вперед, мой везунчик!
Нашел везунчика, сердито подумал я. Но в надорванном сердце уже гулял тот холодок, что толкает парашютиста к люку: «Эх, а ведь могу!...».
- Да мы с ней вовсе незнакомы, - шевелил моими губами привычный, спокойный страх. – Неудобно как-то...
– Вы, конечно, можете снова отказаться, - горячо шептал мне в ответ черт, - но смотрите, как бы потом не жалеть целую вечность!
«Прав он, прав!» - стонало покойное сердце, никогда не знавшее покоя.
За окнами вспыхнули разноцветные неоновые огни. Автобус стал притормаживать. Девушка поднялась и, не оглядываясь, пошла к выходу. Черт толкнул меня локтем в бок.
- Да, но с чем я к ней подойду?! – взвыл я в отчаянии.
– А вот с тем самым, что вам от нее нужно, и подойдите!
- Что, прямо так и сказать?!
Автобус остановился. Дверные створки задергались в предсмертных судоргах.
- Варьете «Нюрин муж» - прохрипел динамик, - следующая – Мужеложкино.
- Рассусоливать некогда, - жестко сказал черт. – Идите. Гарантирую, что вы получите именно то, о чем в действительности мечтаете.
Последние слова он произнес с особым ударением. Я почувствовал, что это неспроста, хотел было переспросить, но он лишь ткнул когтистым пальцем вдаль:
- Она уходит.
И я, махнув рукой, бросился вдогонку за девушкой.
Улица была полна народу и освещена, как на Новый Год. Огни метались по карнизам, оплетали деревья на бульваре, вспыхивали отражениями в витринах. Над каждой мало-мальски пролазной дверцей сияла пульсирующая, переливающаяся вывеска: «Искусочная», «Русская рулетка. Калашников и Калашников.», «Практичный грешник носит несгораемую обувь «Саламандер»! Персоналу - подковы по сезону» и просто: «Нумера». По крыше дома на противоположной стороне улицы бежала сверкающая строка: «Смотрите в кинотеатрах «Барракуда» и «Удавленник». Сегодня: старая добрая комедия «Титаник». Скоро: «Воздержание». Фильм ужасов.» Надо всем этим медленно поворачивались в черном небе гигантские мельничные крылья варьете «Нюрин муж». Публика толпами валила вдоль улицы сразу в обе стороны, поедая мороженое и разминаясь пивком. Если это ад, подумал я, то можно себе представить, какой кайф в раю...
Догнать девушку в толпе было непросто, впрочем, это я, кажется, сам себе внушил. Мне по прежнему не хватало решимости подойти к ней и заговорить. Я шел в отдалении, стараясь только не упустить ее из виду. В голове вертелась одна-единственная идиотская фраза: «Извините, не подскажете, как проехать к девятому боксу?» Лучше удавиться, чем так начинать знакомство, подумал я.
На мгновение толпа впереди раздалась, и я снова увидел Ее в полный рост. Каблучки четко выщелкивали шаги по мостовой, узкие брючки так плотно охватили стройные ноги, что повторяли мельчайший изгибик пьянящего рельефа. Полупрозрачная ткань блузки так и ласкалась к желанному телу. А волосы! Они летели по ветру, извиваясь медленно и широко, словно девушка плыла под водой. Вот свернет сейчас в какую-нибудь дверь, подумал я, только ты ее и видел...
И точно! Будто услышав подсказку, она вдруг остановилась и толкнула стеклянную дверь, обрамленную гирляндой перемигивающихся лампочек. Швейцар в зеленой униформе с цирковыми бранденбурами на груди вежливо приподнял картуз, пропуская ее внутрь. Стеклянная грань качнулась туда-сюда и замерла, отделив меня от последней надежды в моей последней жизни.
Нет!!! Мысль эта обжгла по-настоящему адским огнем. Смерть – неприятна штука, но и тогда мне не было так больно. Вся моя застенчивость вдруг сгорела, словно политая расплавленным чугуном. Я бросился вперед, едва не разбил стеклянную дверь о швейцара и, догнав мою девушку, выпалил:
- Постойте, девушка! Пождите. Я вам... Я вас хочу...
Мне не хватило дыхания.
- Хотите? – она улыбнулась, оценив начало. – Именно меня?
- Нет, – заявил вдруг я, сам себе удивляясь.
Впервые в жизни мне было легко признаться женщине в своих чувствах:
- Я всех хочу. Всех... вас.
И замолчал. Что должно было последовать за этим? Звонкая пощечина и провал в тартарары. Но ничего страшного не произошло.
Она засмеялась.
- Ты мой маленький! Идем.
Я почувствовал, как ее пальцы ложатся в мою ладонь, и крепко схватил их. Она повела меня по бесшумным коридорам, выстланным ковровыми дорожками с толстенным ворсом, мы миновали несколько комнат с изысканной резной мебелью, где за стеклами шкафов угадывались ряды книжных корешков и поблескивало серебро. В большом пустом зале с опущенными до пола люстрами мы обогнули огромный стол под белой скатертью, накрытый к роскошному пиру, поднялись по дубовой лестнице на галерею и, наконец, остановились перед небольшой дверцей, почти сливающейся с обивкой стены.
- Что там? – тихо спросил я.
Происходящее становилось похожим на любовное приключение из старого романа.
- Я думал, такое бывает только в книжках!...
- Тсс! – она приложила пальчик к губам и вынула из сумочки ключ. – Там нам будет хорошо! Входи.
Я шагнул в раскрывшуюся дверь, и сейчас же в глаза мне ударил молочно-белый, нестерпимой силы свет. В первую минуту я зажмурился, а когда, наконец, смог раскрыть глаза, сразу понял, что именно так сверкало.
Это были залитые светом обнаженные женские тела. Глянцево поблескивающие и матовые, белые и цветные, они стояли плотной стеной прямо передо мной и разглядывали меня с любопытством сотнями разноцветных глаз... Нет, я ошибся. Не стеной. Гладкие и кудрявые головы всех оттенков льна, золота, каштана и воронова крыла морем колыхались до самого горизонта. Их были миллионы на открывшейся передо мной бескрайней равнине, и они стояли тесно, как в переполненном автобусе, только возле меня оставлся небольшой пятачок, заботливо устланный сеном. Я попятился. Позади с грохотом захлопнулась дверь. Я стремительно обернулся. Стальная дверь, совсем такая же, как в предбаннике у Федора Ильича, была украшена крупной ярко-оранжевой надписью по трафарету: «Выход из бокса №9 не предусмотрен. Извините.»
И тут я понял, что стряслось. Это был девятый бокс. Он сам меня нашел. И больше уже не выпустит никогда. Я оглянулся. Женщины переступали с ноги на ногу в ожидании, несколько ближайших начали деловито завязывать волосы в пучок.
Значит, вот это и есть моя пытка. Вечная и непрерывная, без обеда и выходных. Пытка, отнимающая все, даже самую сокровенную мечту моей жизни. Ведь нельзя мечтать о том, чем тебя пытают. А они будут меня пытать, снова и снова заставляя делать одно и то же. Самое любимое, самое незнакомое, самое потаенное и вожделенное. Пока это не станет для меня пресным, затем скучным, затем неприятным, ненавистным, нестерпимым и дальше – по нарастающей. И предела этой муке не будет!
Все именно так, как говорил Федор Ильич, и как обещал проклятый вежливый черт! Никто не тащил меня силой, я сам пришел сюда, чтобы исполнить свое самое заветное желание. И сейчас оно исполнится.
Я в отчаянии застучал кулаками в дверь.
- Ты что, читать не умеешь? – спросила рослая девушка, положив мне руку на плечо. Ее крупная грудь спокойно колыхалась у самого моего лица. Другие женщины обступили нас тесным полукольцом.
- Ты не суетись, - продолжала девушка, расстегивая верхнюю пуговицу моей рубашки, - экономь силы. Спешить тебе некуда. У тебя впереди – вечность...

К О Н Е Ц