La nuit.

Первый раз я не спал ночь, когда лет в 10 у меня заболел живот,
и maman отвезла меня в Морозовскую больницу. Аппендицита не нашли,
но метро уже закрылось, поэтому мы пешком пошли в старой маминой
учительнице, которая жила поблизости, в Старомонетном переулке.
Учительница — огромная усатая армянка с душой larger than life —
изо всех сил старалась нас приободрить; она то и время кричала,
"Смотрите, какой прэлэстный купеческий особняк! Какие пилоны!
Какие пилястры!", а я, раскрыв рот, смотрел на черный блестящий асфальт,
яркие пятна фонарей и блики света на черных квадратах чужих окон,
и пытался понять, почему же мне так сладко? Несмотря на то, что я был
не один, все-таки это была незнакомая среда, и было немножечко страшно,
и приятно сосало под ложечкой — когда мы дошли до дома, я расстроился,
что это необычное путешествие закончилось, и потом долго лежал в темноте,
слушая бубнящие голоса взрослых на кухне и глядя на тень от оконного
переплета на жиденькой советской занавеске.   

До этого я видел ночь только из окна — один раз, когда мы остались ночевать
у маминой подруги на Пушкинской площади, из окна было видно бегущую
световую строку на здании редакции газеты "Известия", и мне отчаянно
казалось, что там, под этой жёлтой змейкой — чудесная другая жизнь,
необычная и праздничная, в которой нет уроков и домашних заданий
и стенгазет с отличниками класса, и идиотских пионерских линеек.

А ещё раньше я круглый год жил на даче в Щёлковском районе Подмосковья.
В Москву меня возили только на выходные, и то редко; возила бабушка,
у которой в то время был муж — начальник столовой, и дом полная чаша.
Обычно дачные сборы затягивались часов до 9-10 вечера, и поэтому,
оказавшись в конце концов на Ярославском вокзале уже ближе к полуночи,
бабушка скандалила с таксистами, ругалась с диспетчером, и в итоге
отвоёвывала жёлтую Волгу с грубо намалёванными шашечками
и разлапистой буквой Т в круге; в салоне были кожаные сиденья
и странный таксомоторный запах, который я до сих пор для себя
не расшифровал, но в сочетании с тиканьем поворотников и характерным
громыханием старого автомобиля на колдобинах, он по сей день вызывает у меня
учащение пульса; жёлтая Волга неслась по разгромленным переулкам,
мимо заколоченных доходных домов и пустых провалов на месте уже
снесённых кварталов — иногда сквозь окна обречённых фасадов
виднелось небо, иногда на торцевой стене дома оставался лишь
силуэт его разрушенного соседа, как срез исчезнувшей жизни —
диагональные росчерки обрушенных лестниц, разноцветные
прямоугольники — отпечатки чьих-то гостиных и спален;
был у меня и любимый дом: многоэтажная дореволюционная громада
с мрачной таинственной аркой посередине — проём арки подпирали
две колонны с женскими масками вместо капителей, и я предвкушал появление
этого дома, как свидание — заранее вглядывался в темноту, и жадно
рассматривал его, когда этот дом наконец проносился за стеклом,
а потом долго глядел ему вслед, стараясь впечатать этот образ в память.

Так я узнал, что ночь — это отдельная страна, в которой нет серых толп
и озверевших очередей, этакая призрачная Швейцария для избранных,
в которой город наконец избавляется от ига своих жителей и живёт своей
особой шершавой жизнью; где прошлое просыпается и смотрит на тебя
уцелевшими глазами, а будущее представляется далёким и необязательным;
где всё устроено по-другому; где есть всё то, о чем ты так долго мечтал.

Сейчас я уже взрослый мальчик, уставший и не раз битый,
но я по-прежнему люблю эту чудесную страну, куда всегда можно удрать
от холодного садиста-утра, нагловатого мента-дня и занудного нытика-вечера;
где можно раскинуть руки, набрать побольше воздуха и заорать:
— Vive la nuit, le plus bel temps de ma vie!
А ночь в ответ плеснёт прохладного лунного света
и подмигнёт далёким светофором, потому что она меня тоже любит. Я знаю.


(Пост от 4 января 2005г)