[700x525]
[показать]
...
Любовь должна быть трагедией. Величайшей тайной в мире!
Никакие жизненные удобства, расчеты и компромиссы не должны ее касаться.
...
...почти каждая женщина способна в любви на самый высокий героизм.
Пойми, она целует, обнимает, отдается — и она уже мать.
Для нее, если она любит, любовь заключает весь смысл жизни — всю вселенную!
[550x462]
Она разрезала ножницами ленту и бросила в корзину вместе с бумагой, на которой был написан ее адрес.
Под бумагой оказался небольшой ювелирный футляр красного плюша, видимо только что из магазина.
Вера подняла крышечку, подбитую бледно-голубым шелком, и увидела втиснутый в черный бархат овальный золотой браслет,
а внутри его бережно сложенную красивым восьмиугольником записку. Она быстро развернула бумажку.
Почерк показался ей знакомым, но, как настоящая женщина, она сейчас же отложила записку в сторону,
чтобы посмотреть на браслет.
Он был золотой, низкопробный, очень толстый, но дутый и с наружной стороны весь сплошь покрытый
небольшими старинными, плохо отшлифованными гранатами. Но зато посредине браслета возвышались,
окружая какой-то странный маленький зеленый камешек, пять прекрасных гранатов-кабошонов, каждый величиной с горошину.
Когда Вера случайным движением удачно повернула браслет перед огнем электрической лампочки,
то в них, глубоко под их гладкой яйцевидной поверхностью, вдруг загорелись прелестные густо-красные живые огни.
«Точно кровь!» — подумала с неожиданной тревогой Вера.
Потом она вспомнила о письме и развернула его.
Она прочитала следующие строки, написанные мелко, великолепно-каллиграфическим почерком:
«Ах, это — тот!» — с неудовольствием подумала Вера...
Она ни разу не видела его и не знает его фамилии.
Он только писал ей и в письмах подписывался Г. С. Ж.
— Да-а, — протянул генерал:«…может быть, твой жизненный путь, Верочка, пересекла… любовь,
о которой грезят женщины и на которую больше не способны мужчины»
[340x255]
В шесть часов пришел почтальон.
На этот раз Вера Николаевна узнала почерк Желткова
и с нежностью, которой она в себе не ожидала, развернула письмо.
«Я не виноват, Вера Николаевна, что богу было угодно послать мне, как громадное счастье, любовь к Вам.
Случилось так, что меня не интересует в жизни ничто: ни политика, ни наука, ни философия,
ни забота о будущем счастье людей — для меня вся жизнь заключается только в Вас.
Я теперь чувствую, что каким-то неудобным клином врезался в Вашу жизнь. Если можете, простите меня за это.
Сегодня я уезжаю и никогда не вернусь, и ничто Вам обо мне не напомнит.
Я бесконечно благодарен Вам только за то, что Вы существуете.
Я проверял себя — это не болезнь, не маниакальная идея — это любовь, которою богу было угодно за что-то меня вознаградить.
Пусть я был смешон в Ваших глазах и в глазах Вашего брата, Николая Николаевича.
Уходя, я в восторге говорю:
„Да святится имя Твое“.
Восемь лет тому назад я увидел вас в цирке в ложе, и тогда же в первую секунду я сказал себе:
я ее люблю потому, что на свете нет ничего похожего на нее, нет ничего лучше, нет ни зверя, ни растения, ни звезды, ни человека прекраснее Вас и нежнее. В Вас как будто бы воплотилась вся красота земли...
Подумайте, что мне нужно было делать? Убежать в другой город? Все равно сердце было всегда около Вас,
у Ваших ног, каждое мгновение дня заполнено Вами, мыслью о Вас, мечтами о Вас... сладким бредом.
Я очень стыжусь и мысленно краснею за мой дурацкий браслет, — ну, что же? — ошибка.
Воображаю, какое он впечатление произвел на Ваших гостей.
Через десять минут я уеду, я успею только наклеить марку и опустить письмо в почтовый ящик,
чтобы не поручать этого никому другому. Вы это письмо сожгите.
Я вот сейчас затопил печку и сжигаю все самое дорогое, что было у меня в жизни: ваш платок, который, я признаюсь, украл.
Вы его забыли на стуле на балу в Благородном собрании. Вашу записку, — о, как я ее целовал, — ею Вы запретили мне писать Вам. Программу художественной выставки, которую Вы однажды держали в руке и потом забыли на стуле при выходе...
Кончено. Я все отрезал, но все-таки думаю и даже уверен, что Вы обо мне вспомните.
Если Вы обо мне вспомните, то... я знаю, что Вы очень музыкальны, я Вас видел чаще всего на бетховенских квартетах,
— так вот, если Вы обо мне вспомните, то сыграйте или прикажите сыграть сонату D-dur № 2, op. 2.
Я не знаю, как мне кончить письмо. От глубины души благодарю Вас за то, что Вы были моей единственной радостью в жизни, единственным утешением, единой мыслью.
Дай бог Вам счастья, и пусть ничто временное и житейское не тревожит Вашу прекрасную душу.
Целую Ваши руки.
Г. С. Ж.»
[537x584]
— Пани, я вижу, что вы не как все другие, не из любопытства только. Покойный пан Желтков перед смертью сказал мне: «Если случится, что я умру и придет поглядеть на меня какая-нибудь дама, то скажите ей, что у Бетховена самое лучшее произведение...» — он даже нарочно записал мне это. Вот поглядите...
— Покажите, — сказала Вера Николаевна и вдруг заплакала. — Извините меня, это впечатление смерти так тяжело, что я не могу удержаться.
И она прочла слова, написанные знакомым почерком:
«L. van Beethoven. Son. № 2, op. 2. Largo Appassionato».
[338x520]
...она поняла, что та любовь, о которой мечтает каждая женщина,
прошла мимо нее.
Она вспомнила слова генерала Аносова о вечной исключительной любви
— почти пророческие слова
...
[показать]
Она узнала с первых аккордов это исключительное, единственное по глубине произведение.
И душа ее как будто бы раздвоилась.
Она единовременно думала о том, что мимо нее прошла большая любовь, которая повторяется только один раз в тысячу лет.
Вспомнила слова генерала Аносова и спросила себя: почему этот человек заставил ее слушать именно это бетховенское произведение,
и еще против ее желания? И в уме ее слагались слова.
Они так совпадали в ее мысли с музыкой, что это были как будто бы куплеты, которые кончались словами:
«Да святится имя Твое»
«Вот сейчас я вам покажу в нежных звуках жизнь, которая покорно и радостно обрекла себя на мучения, страдания и смерть.
Ни жалобы, ни упрека, ни боли самолюбия я не знал. Я перед тобою — одна молитва:
„Да святится имя Твое“
Да, я предвижу страдание, кровь и смерть. И думаю, что трудно расстаться телу с душой, но, Прекрасная, хвала тебе, страстная хвала и тихая любовь.
„Да святится имя Твое“
Вспоминаю каждый твой шаг, улыбку, взгляд, звук твоей походки.
Сладкой грустью, тихой, прекрасной грустью обвеяны мои последние воспоминания.
Но я не причиню тебе горя. Я ухожу один, молча, так угодно было богу и судьбе.
„Да святится имя Твое“
В предсмертный печальный час я молюсь только тебе. Жизнь могла бы быть прекрасной и для меня.
Не ропщи, бедное сердце, не ропщи. В душе я призываю смерть, но в сердце полон хвалы тебе:
„Да святится имя Твое“
Ты, ты и люди, которые окружали тебя, все вы не знаете, как ты была прекрасна. Бьют часы.
Время. И, умирая, я в скорбный час расставания с жизнью все-таки пою — слава Тебе.
Вот она идет, все усмиряющая смерть, а я говорю — слава Тебе!..»
Княгиня Вера обняла ствол акации, прижалась к нему и плакала. Дерево мягко сотрясалось.
Налетел легкий ветер и, точно сочувствуя ей, зашелестел листьями.
Острее запахли звезды табака...
И в это время удивительная музыка, будто бы подчиняясь ее горю, продолжала:
«Успокойся, дорогая, успокойся, успокойся. Ты обо мне помнишь? Помнишь?
Ты ведь моя единая и последняя любовь. Успокойся, я с тобой.
Подумай обо мне, и я буду с тобой, потому что мы с тобой любили друг друга только одно мгновение, но навеки.
Ты обо мне помнишь? Помнишь? Помнишь?
Вот я чувствую твои слезы.
Успокойся.
Мне спать так сладко, сладко, сладко»
[показать]
[650x485]
По рассказу А.И.Куприна "Гранатовый браслет"