Девочки, читающие журналы, будут мечтать пройти по ее следам –

маленькой женщины без улыбки, которая видела все – и теперь ей никто не нужен.

У нее будет черный парик и короткое платье. К семидесяти годам

она сменит шестнадцать профессий, воспитает двух внуков и похоронит мужа.

Она чертовски фотогенична – такая серьезная, злая, спокойная одиночка.

Она будет сниматься в кино, петь рок-н-ролл и чинить машины,

побывает пилотом почтового флаера, фотокорреспондентом в горячей точке,

увидит дно Марианской впадины, поднимется на вершину

Килиманджаро и помашет рукой проплывающим облакам.

И дольше всего проработает подмастерьем у Фанточини,

пока тот не умрет в сто четыре года от второго инфаркта.

У нее будет много имен: Абигайль, Алисия, Алджернон –

и, конечно, Агата.



Семьдесят свечек на кремовом торте Агата задует с первой попытки,

выпьет с гостями, накинет куртку – и уплывет на лодке,

пока не стемнело, не потускнела закатная позолота.

В лодке фонарь, прорезиненный плащ и двадцатилетний коньяк.

У Агаты страшно сквозит меж ребер: внутри у нее маяк,

плачущий днем и ночью на всех частотах.



Агата правит в ущелье, к замшелым и мокрым скалам,

к сырым и темным пещерам, к бездонным страшным провалам

в земле у самого берега.

Агата посмотрит вниз -

и увидит черные воды, уходящие справа налево,

и увидит черные воды, текущие медленно и величаво,

и увидит ладью без паруса,

и узнает, что это Стикс –

безнадежно и просто, как будто в груди кольнуло,

безошибочно, будто бы пальцы легли на струны.



Голос Агаты сольется с подземным гулом,

выйдет из горла толчками, как кровь из раны:

«Воды и ветер, море и небо, все мне свидетели, я готова,

солнце зашло, я стою у края и ожидаю знака».

Тот, кто правит ладьей, никогда не слышал такого зова.

Тот, кто глядит с небес, никогда не знал, что Агата умеет плакать.

«Вы, кто меня оставил, слышите, что стучится в груди моей вместо

сердца? Пусть прощают живых, а я не могу простить.

Ради вас я три года была первой скрипкой в похоронном оркестре.

Вы не можете не придти».



У Агаты привычка - никогда, ничего не делать наполовину,

Агата идет до конца – и, значит, она сильней.

Голос взлетит под холодные своды, и все, кто ее покинул

головы вскинут, протянут руки и направятся к ней.

Вспомнят свои имена – с именами проснуться легче,

поднимут слепые глаза к черному камню низких небес.

Полночь пробьет, и все тени к ней выйдут навстречу,

обретая почти что плоть и почти что вес,

обретая как будто смысл и как будто радость

рядом с ней, заблудившейся девочкой, маленькой и одинокой…

…И у каждой тени на левой щеке будет след от ладони Агаты,

и каждая повернется и подставит правую щеку.



Тот, кто правит ладьей, будет ходить по воде кругами,

делать-то нечего,

будет читать ее жизнь c ладони.

Глупая девочка, будет думать, глупая-глупая девочка,

я вот сижу тут, бессмертней некуда, подливаю масла в фонарь, болтаю ногами

в черной холодной воде, напеваю под нос себе –

и никто обо мне не плачет, и никто обо мне не помнит.



Подойдет к ней, готовой кинуться по следам неживых теней,

накинет куртку на плечи и покажет ей путь на свет:

«Поговорили – и будет; поверь, так пока что лучше».

Протянет руку, погладит золотистый крошечный ключик,

который Агата носит на шее, и скажет:

«Передавай привет.

Как давно мы не виделись с ней…»


Екатерина Перченкова