Екатерина Семеновна почти вытолкала Нюрку со двора, и та пошла к пруду. На душе было пакостно, ну чем она ему не угодила, конечно, Валька всегда разодетая, размалеванная. Ну откуда у нее, доярки, время краситься: поднимается ни свет, ни заря, и каждый вечер почти до темна, а днем надо и по дому работу сделать. Какое там носик пудрить, успеть бы лицо с мылом вымыть!
На валуне у бабы Рады (две огромные каменные глыбы, похожие на сгорбленных деда и бабу, возвышающихся из лесу) сидел Федька.
- Подвинься, - попросила Нюрка.- Страдаешь?
- Да нет. Может оно и к лучшему. Ломаю голову: сегодня переночую у сестренки, жить там негде, теснота. Определюсь. Пристану к кому-нибудь в зятья – пошутил он. – Свой дом я продал на снос, Валька надоумила.
Помолчали. Оба смотрели на пруд. Чистая гладь воды иногда нарушалась всплеском большого сазана, да щука гоняла молодь. Смеркалось.
- Вот что, Федя, пойдем к нам, места хватит.
- неудобно, что люди о тебе скажут.
- Поговорят, да и перестанут, хуже чем есть, нам с тобой не будет.
Екатерина Семеновна подбросила дров в горнушку, налила воды в ведерный чугун.
- Нюрка, неси одежонку переодеться, - и Федьке – раздевайся.
- Не удобно.
- В детстве я не раз тебя купала, мой голову, становись в тазик, теперь мойся сам.
Подошла Нюра, вытерла его вафельным полотенцем. Федору было приятно: так помогала ему мыться только покойная матушка.
- Покорми парня, а я к Кайде смотаюсь, сын с невесткой приехали, поговорить надо.
- Что за дела у тебя с судьей?
- Та, уж есть.
Федю определили ночевать в летней кухне. Утром, пораньше, Екатерина Семеновна подняла Нюрку.
- Мам, ну дай поспать хоть в выходной.
- Договорилась я с невесткой Кайды, она вас разведет без проволочки, поспешайте