Мне кажется, весна - самое время написать про счастливую осень. И вообще, если я не буду добивать постепенно нашу прекрасную Адыгею, то ей придется кануть в беззвестность в одиночестве, а я не могу поступить с ней так жестоко.
Тем утром мы опять с молоком и рогаликами опоздали к месту встречи. Свежее молоко и рогалики вообще, знаете ли, способствуют медленному наслаждению жизнью и не способствуют пунктуальности, когда нужно выбирать - пить или идти.

В общем, суровые адыги привычно уже ждали нас в уазике рядом с воротами. Уазик был значительно более голый и необжитый, чем предыдущий, адыги хоть голыми и не были, но жизнь это не слишком облегчало, потому что если рисовать в сытой довольной Москве карикатуру на горцев, то можно просто взять фотографию тех двух кадров.
Друг мой Рома помимо прочих сомнительных достоинств прекрасен тем еще, что голову брать с ним с поездки противопоказано, и потому я ее оставляю для сохранности дома в тумбочке. Все равно деньги все у него, считать нечего, а в остальном она только мешает.
Вот и тут, будь бы голова, она бы начала думать какого хрена мы с этими дикими людьми на этой железной банке с колесами норовим уехать по направлению к закрытой зоне заповедника, вообще без всякого представления о географии местности и личности тех, кому доверяем как минимум управление машиной в горах. Головы к счастью не было. И к моему, и к ее счастью.
Поездка на уазике по бездорожью примерно с равным успехом превращает молоко в желудке в масло с одной стороны и вызывает восхищение человеческим гением, который смог так собрать грубые железяки, чтоб они превратились в вездеход, с другой.
Вообще машины для бездорожья лучше нет, я теперь уверена. Это правда не совсем машина, но и бездорожье там честное.
Первый кусок до милой нашему сердцу со вчерашнего дня Гуамки мы пролетели как-то незаметно. Там наши провожатые волевым решением остановились на перекур и чай, потому что "дальше дорога сложная". Вообще, конечно, весь этот уазинг - это хорошая иллюстрация бесконечности последовательных приближений к бесконечности на тему "если вы думали, что вот это плохая дорога, то дальше вы поймете как ошибались..."
Вообще, отличительная черта адыгов - спокойствие, доброжелательность и непробиваемое чувство собственного достоинства. Они никогда не выглядят мелко, глупо, дешево и прочим образом недостойно. Они выше денежных разборок, мелочности, придирок и торговли. Деньги, притом, берут, и немалые и вопросы все решают, даже неочевидные. И не удивляются. Буддийское спокойствие и настоящая мужественность всегда при них. Как им это удается в условиях в целом повальной бедности, бытовой неустроенности и катастрофического внешнего виде неясно, однако впечатляет независимо от непонимания.
Вот и в этой крошечной забегаловке нас сначала королевским жестом отправили мыть руки в жестяной раковине снаружи, а затем еще более красивым жестом сообщили Роме "Не надо денег, я угощаю". Вот как можно ТАК заплатить 80 рублей на четверых за чай и карамельки, чтобы осталось ощущение, что тебя уважили от макушки до пяток, мне внутренне неясно, но я в восторге.
Лирическое отступление не тему "адыги и женщина". Пока я не добралась до гор и не потеряла дар речи, который женщине, впрочем, ни к чему.
Женщин они любят. И берегут. И уважают по-своему. И гордятся. И, говорят, даже до сих пор крадут невест в краснодарском крае, который через перевал оттуда. И вообще в доме должна быть.
И притом не то чтоб не воспринимают всерьез, а вообще... не слишком воспринимают. Выработали восхитительную методику - когда они сами к женщине не обращаются, они ее не слышат. Вообще. Неважно, что ты просишь или спрашиваешь - купить кусок сыра в магазине, остановить машину, заехать поесть или пояснений к пейзажу. Не слышат. Не реагируют.
На мужчину притом реагируют повышенно вежливо, внимательно, уважительно и вообще...обостренно заботятся об удобстве и "чтобы все понравилось".
Потому единственный способ - передавать через спутника то, чего тебе нужно. Нас с Ромой это достаточно прикалывало, чтобы честно наслаждаться происходящим после того, как до меня наконец дошло, что происходит, но вообще в первый момент заметно шокирует.
А в тот момент дикий водитель Юрий, в кепке, с фингалом и таким акцентом, что догадываться лучше по контексту и просто на всякий случай кивать, принес чай и проявлял обо мне заботу и подкармливал конфетами из кармана спортивной кофты - той самой, с полосочками, как в анекдоте, а второй, старший вроде как брат, Артур - заросший до глаз щетиной худой жилистый мужик неопределенного возраста, из той породы, что смотрят ласково глубокими темными глазами, молчат, улыбаются, но все равно немножко мороз по хребту пробирает - коротко спрашивал кто мы и откуда и обещал, что вот сейчас поднимемся и там будет очень красиво, он там в юности лошадей на выпас гонял, он все знает.
Допив чай, мы наконец тронулись уже наверх, на плато в заповедник, как потом стало ясно, нам заранее просто обещали "горы и красиво"
Дорог там нет, карт тоже нет, есть колеи от лесовозов, вероятно меняющиеся с дивной регулярностью, потому не слишком странно, что с первой попытки мы заблудились, свернув не туда. Впочем было красиво. Вернулись и свернули туда - под шлагбаум, но кого это когда останавливало.
В тот день был дождь. Все же осень, октябрь, хоть и юг, и по горам медленно ходили низкие тучи с мелким серым дождиком. Он не мешал, тем более все равно собирались подниматься почти на три тысячи, это выше облаков, но глиняные склоны, и без того разбитые в кашу лесовозными грузовиками, даже для такой мегамашины как уазик под дождем превращаются в тренажер по водительскому мастерству. В итоге в очередной луже очередное бревно оказалось критическим и машину на брюхо в топкую глину мы таки посадили. Вспомните примерно высоту посадки уазика и вздохните уважительно. Авось в наших краях таких прекрасных грязей не водится. С помощью лебедки и чьей-то матери доблестные адыги довольно споро уазик вытянули на относительно ровную повехность, программу минимум приключений выполнили, свою парность оправдали и мы таки добрались наверх.
Если внизу растет кизил и всякие буки-грабы, неотличимые на мой взгляд друг от друга, лиственные и неуловимо южные, то выше в горах сосны и дубы, а над ними вообще начинается плоскогорье, затянутое желтой сухой травой, сквозь которую проступает белый скелет горы.
Там влажный ветер и над головой белое яркое небо с размытым солнцем. Очень, очень сыро, но дождь уже остался внизу и если встать на край над долинами, то видно как по хребтам и ущельям переваливаются серые плотные тучи, мокрые, тяжелые и слегка почему-то липкие на вид, а ты стоишь высоко над ними и считаешь горизонты.
И дикое это, темное суровое безлюдье гор завораживающе красиво.
Почему-то в огромном городе, где все говорит о масштабах - огромные улицы, огромные здания, толпы людей, по которым сразу видны те миллионы, десятки миллионов людей в едином мегаполисе, в городе, по которому даже ночью едешь на машине быстро час и он все не заканчивается, в объективно огромном городе, совершенно не ощущается так масштаб, как в этих горах, где на единицу площади поверхности плотность людей измеряется наверное не целыми единицами.
Там наверное меньше деревьев, чем людей в Москве, но эти горы - огромны.
Наши адыги рассказали баек про местную топонимику и мы поехали еще выше.
Вообще говоря это заповедник. Туда нельзя. Тем более на машинах, потому что дерн на такой высоте очень тонкий и хрупкий на каменной подложке, и растет на нем нечто тоже тонкое, хрупкое и уникальное, вызывающее восторг у редкого ботаника, долетевшего до середины, тьфу, то есть добравшегося до этих далей, но местные, конечно, продолжают гонять туда на лето коней и мы тоже договорились с совестью и наслаждались возможностью добраться за эти 81 км от асфальта в горы, которые без уазика невозможны, кажется, в принципе.
На высоте где-то около двух с половиной тысяч травы осенью мало, каменистая тропа по холмам и впадинам, осыпающаяся на склонах, по которой машина крадется, аккуратно переставляя колеса, а доблестные наши адыги, осчастливив нас информацией, что зверь-машина может въехать даже на склон с уклоном тридцать градусов местами азартно спорят вот тут будет эти самые тридцать градусов, въедем ли или нас сначала высадить, а потом таки штурмовать высоты. Водитель наш, несмотря на явное мастерство и опыт, похоже в детстве словил пулю в голову и рвался во все возможные дорожные авантюры, которые только можно было встретить в пути. К нашему молчаливому удовольствию и одобрению. Впрочем, в действительно стремной ситуации, когда на обратной дороге по раскисшему грунту машина поплыла боком по наклонному плато вниз, к обрыву, потеряв всеми колесами всякое сцепление, так что я всерьез, по-честному перепугалась, он медленно, верно и спокойно ее неведомым образом вырулил, поймал сцепление и вернул на нужный путь.
А пока он вволю накатал нас по каменистым этим горкам вверх и вниз, и в итоге привез на верхнюю часть плато почти к обрыву, где мы пошли гулять, а наши горцы остались обедать хлебом с салом и луком ( как не уезжали из украины) сидя на корточках.
Я не знаю, что писать про горы. Они ж еще и разные все, вы понимаете. Вот плоскогорье по верхнему краю, на нем разнотравье и в затишке наплевав на октябрь цветут крокусы. А вот впадина, защищенная от ветра и в ней крошечная, карликовая, вся изломанная, но такая красивая сосна. А дальше от края плато уходит равнина плавно вниз и там желтая осенняя сухая трава, густыми метелками мне по плечи, и Ромка уходит в нее не оборачиваясь и растворяется темным пятном в этом шуршании и шевелении, будто его и не было, и я не могу заставить себя тронуться следом, пока окончательно не теряю его из виду.
А из обрыва в двадцати метрах перед нами вдруг взмывает какая-то птица, размахом крыльев с мои раскинутые руки и не шевелясь, боком, соскальзывает по невидимой горке в соседнее ущелье.
И внизу, если сесть на самый край и свесить ноги, или хуже того, спуститься по слоистым камням пониже сколько смелости хватит, вот там внизу - все то же осеннее горное лиственное разноцветье по ущельям, а по хребту - трогательная щеточка сосен, тонкая и ровная, черным контуром проведенная линия.
Можно стоять прижавшись плечами и искать по тем стенам гор водопады. Не так сложно, их там много. Можно встать на самом краю, чувствуя как молча боится за тебя друг за спиной, но не просит отойти. Можно рассматривать мелкие, но совершенные горные цветы, мокрые от росы и думать как невероятно, невыносимо красиво тут должно быть весной, когда цветет все плоскогорье, все, ковром, заливкой цветом.
Можно достать фотоаппарат и снимать что-то вокруг, не для того чтоб потом посмотреть, а просто чтобы как-то укротить хоть отчасти, поймать и увезти с собой эту чужеродную, совершенно другую красоту, такую далекую и настоящую.
А можно не снимать, смотреть Ромке в лицо и спокойно понимать, что он сейчас счастлив.
А потом можно еще погулять, и поговорить, и помолчать, и посмотреть вниз и наверх, и дождаться солнца, и подумать, что вот отсюда точно видно места, в которых никогда, вообще никогда не было ни одного человека, а потом в насмешку над этой мизантропией прямо под ногами найти топор, видимо выроненный незадачливыми туристами, дождаться снова таки солнца, под которым все опять меняет вид и цвет, медленно вернуться к машине, сдать адыгам топор, усмехнуться тому, что Ромке хлеба с салом, конечно, предложили, а меня, конечно, не спросили, и тронуться в длинную обратную дорогу.
На пути домой была прекрасная глиняная горка вниз длиной в полкилометра, по которой мы строго говоря просто соскользнули по глубокой колее, тормоза там все равно не работали, и еле устояли от соблазна испытать машину и попытаться забраться по ней наверх. И встретили прекрасное почтовое отделение с графиком выемки корреспонденции вторник-четверг. И уже не успели заехать поесть, зато успели набрать в горах мешок яблок для детей адыгов и здоровый пакет дикого, но крупного яркого шиповника для себя, и приехать в итоге опять в темноте.
На следующий день мы уезжали в Белореченск. Но это уже совсем другая история.