Так вот.
Ничего не подозревая, проснулась в дождливом апреле, с хорошим настроением и ощущением, что все девушки на свете счастливы, включила настольную лампу, тихо (Валентин ещё спал, да и попугай тоже), так вот, тихо извлекла из прикроватного столика новый номер вовсе не глянцевого журнала.
Читаю.

Что в устоявшейся благопристойной викторианской картине мира, где, как мы привыкли думать, томилась в клетке викторианская леди, прикованная к пространству дома и топосу семейного очага - эта леди оказывается маленьким демоном, вполне живым, местами опасным и, что самое важное, наделенным реальной властью над окружающими. В широком смысле.

И если феминистская критика обнажала трагические последствия семейных нравов, прикрытых викторианским мифом о женщине как об ангеле в доме, то на самом деле - это точно миф. Под ним женщина видится как полиморфное, опасное и даже трансцендентное существо.

Замечу, речь исключительно о Британии и викторианской эпохе. И трансцендентное существо, должно ощущаться как комплимент.

А XIX веком выделялись три центральных архетипа женщин: дихотомия ангел/не ангел, старая дева и падшая женщина. И в каждой из них, вопреки официальной морали и проповедям с церковных кафедр, находилась взрывная энергия, которая пугала и притягивала современников.
Ангела оставим в покое, т.к., подчинение женщин мужчинам - это оборонительный ответ, видимо.
А вот старая дева, в современной интерпретации или в ином взгляде на женщину, вовсе не жалкая фигура или неудачница на ярмарке невест. Да, викторианское общество клеймило ее как социального изгоя и как следствие, её ждало одиночество. Но именно это, оказывается, давало (и даёт) ей невиданную свободу: свободу передвижения, свободу мысли и, что важнее всего, свободу творчества.
Т.е., образ старой девы в английской литературе XIX века - от героинь сестер Бронте до мисс Хэвишем в "Больших надеждах" Диккенса - наделен скорее трагическим величием, а не жертвенностью.

Фигура падшей женщины представляется сегодня ещё радикальнее.

Традиционная критика видела в этом образе лишь объект общественного презрения и часто - символ мужского лицемерия. Но оказывается, надо понимать падшую женщину как носительницу тайного знания, последовательницу древних жриц.
Потому что,
если посмотреть на галерею полотен прерафаэлитов - Форда Мэдокса Брауна, Данте Габриэля Россетти, Уильяма Холмана Ханта, а их картины иллюстрируют смирение, трагедию, грехопадение или смерть - можно заметить, что композиционно, светом, цветом и масштабом они утверждают прямо противоположное: женская фигура в них всегда доминирует, занимает почти все пространство холста, взгляд не может оторваться от нее, все остальные персонажи оказываются лишь статистами.

Т.е., типичная, склоненная фигура падшей женщины на картинах прерафаэлитов доминирует, а не подчиняется чему - либо. Эта склоненная фигура - будь то тонущая Офелия Миллеса, кающаяся грешница Ханна или роковая красавица Россетти - парадоксальным образом оказывается центром вселенной, точкой притяжения всех смыслов.
И современностью осознается, что падшая женщина не просто лежит у ног своих судей - она царит над ними, а её падение становится вознесением в иной, эстетический план бытия.

Сегодня, это искусство ушло на задворки живописи, и существует в основном в формате атмосферных картинок в соцсетях - желанных мгновениях отдыха в тексте.

Вот такая гремучая смесь чувств просачивается из викторианской культуры в наше время.
Правда, не все думают так про женские архетипы.