Фонд исторической перспективы представляет новую книгу по истории нашей страны. На этот раз это уникальное издание, включающее в себя воспоминания разных лет одного из молодых и талантливых государственных деятелей России начала ХХ века. В его текстах нас привлекли не только описания событий и людей бурной поры периода Первой мировой войны и революционных бурь, не только очень точные характеристики и портреты таких деятелей как А.И.Деникин, М.В.Алексеев, точное воспроизведение бесед автора с императором Николаем II, но и глубокие, основанные на знании реальной жизни России мысли о ее государственном устройстве, о роли интеллигенции, о местном самоуправлении. Воспоминания князя предваряет большая вступительная статья составителя издания историка А.А.Крутикова. Сегодня он знакомит читателей «Столетия» с заветными мыслями В.А.Друцкого-Соколинского...
Князь Владимир Андреевич Друцкой-Соколинский – один из ключевых, но незаслуженно забытых региональных администраторов Российской империи периода Первой мировой войны и революционных потрясений 1917 года. Занимая в 1914–1917 годах посты могилевского вице-губернатора и минского губернатора, он оказался в эпицентре «большой политики», связанной с размещением Ставки Верховного главнокомандующего в Могилеве и жизнью крупнейших прифронтовых губерний в переломный период отечественной истории. В эпоху Гражданской войны он связал свою судьбу с деятельностью антибольшевистского сопротивления на Юге России, находясь на службе Добровольческой армии генерал-лейтенанта А.И. Деникина. Мемуарное наследие князя, созданное им в годы эмиграции в межвоенной Италии, выступает сегодня фундаментальным историческим источником, глубоко раскрывающим эволюцию российской государственности и консервативной политической мысли. В своих записках, написанных преимущественно во Флоренции в 1920-е – 1930-е годы, Владимир Андреевич выражал взгляды, характерные для просвещенного консерватора, убежденного монархиста и представителя высшего эшелона имперской бюрократии, который лично наблюдал надвигающийся крах системы изнутри.
Его взгляды на государственность, политическую историю и Революцию 1917-го года можно разделить на несколько ключевых тезисов. Они объединяют в себе консервативный монархический легитимизм, критику российского «думского» либерализма начала XX века и собственное видение эффективной системы местного самоуправления, основанной на низовой единице – церковном приходе и выборных земских учреждениях.
Монархические взгляды В.А. Друцкого-Соколинского носили характер классического, правого и глубоко идеализированного легитимизма. Для него сильная царская власть была исторической основой, сформировавшей Россию и удерживающей ее от распада. Монархия мыслилась им как единственная жизнеспособная форма правления для России. В реформах Петра I, принявшего императорский титул, и привлекшего в качестве проводников своих преобразований обширный слой русского дворянства, князь видел залог постепенной культурной трансформации России, превращения ее в одну из первоклассных европейских великих держав. Однако побочным эффектом, вызванным самим масштабом воздвигнутого Романовыми государственного здания, стало медленное преодоление культурного разрыва между легко воспринявшим европеизацию правящим классом и многомиллионной массой российского крестьянства, продолжавшей жить в рамках традиционной культуры.
«С самого начала русской императорской эры раскрепощенный от укладов старины родовитый класс, служилый и просто имущий, стал быстро уходить от народа, выказав громадные интеллектуальные способности и дарования. Дремавшие в тиши старорусских хором девственные способности и таланты, найдя себе выход, с жадностью начали поглощать европейскую культуру, науку, искусство. Скоро, менее чем в течение одного века, молодая русская интеллигенция не только догнала Европу, свою учительницу, но во многих отношениях стала быстро ее опережать. Между тем русская народная масса, монолит более чем в сто миллионов душ, продолжала оставаться в весьма первобытных, во всех отношениях, условиях существования».
В.А. Друцкой-Соколинский, как представитель древнего аристократического рода, был сторонником элитарного пути развития России, видя в правящей элите главного соратника и помощника самодержавия в деле реформирования страны.
Он воспринимал собственную государственную службу как почетную обязанность и священный долг перед Отечеством и законным государем. Любое отступление от этого долга со стороны ближайших коллег – высших чиновников или военачальников расценивал как недопустимое антигосударственное действие, граничащее с предательством.
Примечательна в данном случае рассказанная им история о «заговоре» в Могилеве в августе 1915 г., когда в критический период мировой войны Николай II принял решение отстранить от Верховного главнокомандования великого князя Николая Николаевича и объявил о намерении самому занять этот пост. Сопротивление этому решению генералов и офицеров Ставки, членов Совета министров и политиков Государственной думы было таково, что они не собирались останавливаться ни перед какими средствами, включая вмешательство других членов династии. Однако в период кризиса Верховного главнокомандования, происходившего на фоне «великого отступления» русской армии лета 1915 г., император проявил редкую для него настойчивость и все попытки приближенных отменить его решение –были тщетны. В.А. Друцкой-Соколинский поддерживал решение государя самому возглавить армию, видя в нем важный символ национальной консолидации. Прежняя военная стратегия на фронте, которая заключалась в многомесячном отступлении перед технически более оснащенным противником, по его мнению, уже исчерпала себя.
Детали этой истории, подтверждая ее подлинность, нашли отражение и в мемуарах других современников, включая главного протопресвитера армии и флота Георгия Шавельского и дежурного генерала Ставки Верховного главнокомандующего, генерал-лейтенанта П.К. Кондзеровского. В.А. Друцкой-Соколинский особо подчеркивает, что, осуждая оппонентов государя, он лично ни с кем не делился полученными известиями о «заговоре» и лишь много лет спустя они стали достоянием его мемуаров. Русскую государственность для него олицетворяли прежде всего порядок, законность и ответственность, противопоставляемые им скрытым интригам и политиканству.
«От всего происшедшего тогда в Могилеве Бог спас меня лично, – вспоминал Владимир Андреевич, – так как, будь я посвящен или узнай о заговоре своевременно, а не пост-фактум, то по свойству своего характера я не остановился бы перед самыми крайними решениями и мерами».
К фигуре императора князь относился с глубоким благоговением, уважением и личной симпатией. Николай II ценил преданных соратников и дважды продвинул способного чиновника по службе – после его успехов при подготовке памятных торжеств в честь 300-летия Дома Романовых в Костроме и во время работы в прифронтовом Могилеве в 1915–1916 годах. В своих воспоминаниях Друцкой-Соколинский описывает Николая II как человека исключительных личных качеств: благородного, мягкого, искренне любящего Россию и несущего свой царский крест с глубоким религиозным смирением. Одновременно князь подчеркивает проблему отчуждения царя от его ближайшего окружения и отсутствия у него достойных помощников. Он с сожалением фиксировал трагическое непонимание между престолом и значительной частью бюрократической элиты и интеллигенции, лишившее монархию необходимой опоры в критический момент истории.
Имея возможность для регулярного личного общения с государем в период своей службы в Могилеве, Владимир Андреевич сочетал искреннюю преданность престолу с абсолютным приоритетом законности, служебного долга и порядка.
Его педантичное следование норме закона подчас приводило в изумление современников, особенно, когда речь шла об «охранении государственного интереса».
Примечателен случай, произошедший в Могилеве, где вице-губернатор Друцкой-Соколинский отвечал за организацию военной цензуры – наложенный им запрет на публикацию местной газеты был признан чрезвычайно строгим (но справедливым) даже его вышестоящим начальством, включая императора. Развернув рано утром газету с полностью белой первой полосой, государь был изумлен и «повелел выяснить причины», но затем, изучив обстоятельства дела, полностью поддержал решение своего подчиненного.
«Читая однажды принесенные мне гранки, я увидел в них перепечатку речи военного министра Поливанова в Государственной думе относительно политических забастовок на Путиловском заводе. Руководствуясь перечнем, запрещавшим всякое опубликование сведений о забастовках на заводах, и особенно военных, я карандашом вычеркнул почти полностью речь Поливанова. На возражение редактора, что эта речь военного министра напечатана уже в столичных газетах, я все же своего решения не изменил».
Как опытный юрист и выпускник элитарного Императорского училища правоведения в Санкт-Петербурге, Друцкой-Соколинский считал русское право «аналогом» римского по характеру детализации и кодификации его норм и сам смотрел на государственность через призму строгой законности. Владимир Андреевич отзывался очень высоко о правовой культуре бывшей империи, в частности, дореволюционного министерства юстиции и его высшего судейского аппарата.
«Со времен реформы русского суда и создания судебных уставов русский судебный корпус явился изумительно сплоченной и дружной семьей, полной красивых традиций и идейных правил. Нет сомнений, что русский суд был один из лучших судов в мире, а люди, его вершившие, никогда не превращались в ремесленников: даже заваленные работой количественно, русские судьи не старались накладывать трафарет, но в каждом отдельном деле искали вместе с житейской правдой также правду научную, юридическую. Эта заинтересованность работой и вместе с тем наукой права, создавая общность духовных интересов, и послужила, на мой взгляд, основой сплоченности судейской семьи, а судейская несменяемость устранила необходимость угодничества, искательства и заискивания».
Его объективная критика дореволюционной модели касалась применения юридических норм чиновниками в правительстве и на местах, то есть «административного усмотрения». Свод законов Российской империи, согласно мнению бывшего минского губернатора, по своей стройности и глубине не уступал классическому римскому праву, однако трагедия государства часто обнаруживалась в порочной правоприменительной практике, неудачной кадровой политике и чиновном карьеризме. Обладая монархическими взглядами, В.А. Друцкой-Соколинский критически оценивал ближайшее окружение Николая II в последние годы империи. Автор описывает кризис административного управления, достигший в период мировой войны уровня Совета министров, распутинский скандал, фаворитизм, «министерскую чехарду» и слабость высших чиновников, которые потеряли связь с реальностью.
Трагедия русского либерализма рассматривается в мемуарах князя В.А. Друцкого-Соколинского как отдельный политико-исторический феномен. Указав на корни его зарождения в Петровских реформах XVIII века, автор приходит к выводу, что к началу XX столетия государственная власть в России была сосредоточена в руках профессионального чиновничества, разделявшего умеренные, «официальные» формы либеральной идеи. Лояльная самодержавию просвещенная бюрократия стала главным двигателем преобразований в поздней Российской империи, что нашло выражение в реформаторских усилиях премьера П.А. Столыпина в 1906–1911 годах. Однако учреждение Государственной думы в ходе Первой русской революции вывело на первый план более радикальные версии отечественного либерализма, дав трибуну многочисленным представителям «третьего элемента» – земским деятелям из среды уездной и губернской интеллигенции, традиционно воспринимавшим самодержавие в качестве главного политического соперника. Создание общероссийской политической репрезентации для сторонников радикальных версий либеральной идеи было усугублено чрезвычайными мерами, принятыми в годы Первой мировой войны – прежде всего в области образования земских и городских союзов, призванных к «помощи фронту». Получив институциональную основу, российская либеральная интеллигенция, заключив тактический союз с отдельными представителями революционных партий, вступила в открытое противостояние с самодержавной властью.
«Не надо забывать, что либеральная, левая русская общественность не хотела и боялась победы русского оружия. Союзы домогались лишь приобретения возможности почти бесконтрольного проникновения в армию, а затем в народ, дабы иметь возможность вести среди войск и населения усиленную антигосударственную и антиправительственную пропаганду. У создателей союзов отсутствовала идея помощи правительству в трудную минуту, переживаемую страной, отсутствовала идея сотрудничества общества с троном, народом и властью в достижении главной цели момента – победы над врагом. Руководители союзов, наоборот, преследовали единственную цель – взорвать изнутри существовавший государственный строй».
После Февраля 1917-го лидеры бывшей думской оппозиции и земско-городских учреждений, став «у государственного руля», оказались неспособны вести страну к победе в мировой войне, и их власть быстро утратила остатки всякой легитимности. Временное правительство в своих записках В.А. Друцкой-Соколинский именовал не иначе как «кратковременное», подчеркивая полное отсутствие у его руководителей государственного чувства.
Свои взгляды он подкреплял мнением хорошо знакомых ему современников и видных военачальников – первого «революционного» Верховного главнокомандующего генерала М.В. Алексеева и бывшего командующего Западным фронтом генерала А.Е. Эверта. Наиболее жесткую критику князя Владимира Андреевича заслужила конституционно-демократическая партия и ее думские лидеры, ключевая роль которых в подготовке революционного взрыва была для автора мемуаров очевидна.
«Вдохновив и произведя февральский переворот, партия кадетов отнюдь не сделала того, чего будто бы хотел “весь русский народ”, но провела в жизнь лишь свои личные властолюбивые замыслы, а вместе с тем – чаяния всех крайних революционных русских партий. Взяв на себя ответственность за произведенный переворот, чувствовала ли партия в себе силу и умение, чтобы остановить вовремя революционный пожар, возникший от ее же положенной искры? Отчего от нее нельзя было требовать предвидения ясного и полного? Почему она не знала, и как могла и смела она не знать, что улица, почувствовав представляющиеся ей возможности, сметет все на своем пути к власти и уничтожит в конце концов и культуру, и нацию, и государство?»
Революционные потрясения 1917-го года князь Владимир Андреевич воспринял как историческую государственную катастрофу, порожденную предательством элит, включая высших военачальников и многих влиятельных представителей российского «официального либерализма» в Государственной думе и Совете министров. В период Гражданской войны он воочию наблюдал, как представители прежней либеральной бюрократической среды пытались механически реконструировать институты рухнувшей империи в гетманской Украине, в Крыму и на Юге России при А.И. Деникине. Однако это государственное здание неизбежно рассыпалось вновь. Мемуарист с горечью констатировал, что представители бывших правящих классов словно пребывали в иллюзиях и упорно не желали замечать те глубокие социальные и психологические перемены, которые уже произошли в толще российского общества после революции. Но и оказавшись в эмигрантском рассеянии, значительная часть российской политической элиты продемонстрировала трагическую неспособность к консолидации: вчерашние думские лидеры и государственные деятели перенесли в эмиграцию те самые межпартийные распри, которые ранее подорвали устои империи. Даже перед лицом общего идеологического врага в лице большевизма осколки прежней политической системы не обрели единства, растрачивая созидательную энергию на догматические споры вокруг мельчайших деталей «партийных программ и тактики». На этом деструктивном фоне фигура князя Владимира Андреевича Друцкого-Соколинского стояла особняком. Дистанцируясь от этого печального феномена эмигрантской жизни, он принципиально не связывал себя ни с одной из доминирующих фракций, проявляя особое отторжение к деятелям либерально-кадетской ориентации, чью антигосударственную и деструктивную позицию в предреволюционные годы он оценивал крайне критически.
В противовес деструктивной политической анархии и бесконечным межпартийным спорам русской эмиграции, В.А. Друцкой-Соколинский выдвинул собственную концепцию будущей политической организации России, свободной от большевизма. В ее центре находилась идея развитого местного самоуправления, восходящая к низовой самоорганизации граждан и сильным сообществам на местах.
Пережив испытания революции, князь Владимир Андреевич сформулировал уникальный взгляд на государственное переустройство России, сочетающий в себе глубокий консерватизм с опорой на исторические институты.
В качестве фундаментального основания обновленной системы управления он видел не парламентские партийно-политические структуры, а православный церковный приход, который должен был стать базовой, низовой административной единицей.
В этой концепции приход выступал не просто церковно-религиозным институтом, но духовно-нравственным и органичным социальным ядром местного сообщества.
«Лично я отвожу русскому духовенству определенно первое место в предстоящих нам, русским, работах по восстановлению и возрождению России после столь полного разорения ее советской властью. Я глубоко убежден, что будущим строителям России придется, и особенно в первые годы падения большевизма, опереться исключительно на церковные приходы, которые плохо ли, хорошо ли, но существуют и ныне при советском режиме и еще переживут многое другое».
Владимир Андреевич был убежден, что восстановление государственного здания следовало начинать снизу, обращаясь к лучшим образцам российского дореволюционного опыта местного самоуправления и опираясь на духовно-нравственные начала.
В период Гражданской войны, находясь на службе Добровольческой армии генерал-лейтенанта А.И. Деникина, он смог лично убедиться в жизнеспособности этой модели.
«Практика Добровольческой армии мне указала, что после оставления советской властью определенного района в нем не оставалось в живых ни одного общественного и вообще коллективного организма, который можно было бы быстро организовать и поставить на ноги. Старые земские и городские учреждения оказались окончательно уничтоженными не только экономически, путем конфискации капиталов, но и организационно, ввиду распыления коммунистами и состава гласных, и всего служилого и квалифицированного элемента. Равным образом и частные общества оказались разгромленными до основания. И среди этой в полном смысле слова пустыни лишь приход в виде групп людей, так сказать, автоматически сконцентрировавшихся около церквей и священников, лишь приход явился той ячейкой, которая сразу же ожила».
Вместе с тем, будучи опытным администратором-практиком, князь не отрицал и дореволюционный имперский модернизационный опыт. Он настаивал на необходимости сохранения и интеграции лучших традиций земского самоуправления, доказавших свою эффективность в хозяйственной и социальной сферах. Служба в Костромской губернии в 1907–1913 годах сформировала у него глубокое уважение к земскому самоуправлению; со временем он стал экспертом в этой области администрации. Он считал, что сильная местная власть, сконцентрированная на реальных хозяйственных проблемах, а не на политических интригах, – залог стабильности государства. Таким образом, предложенная им модель сочетала прочную религиозно-нравственную основу с прагматичными институтами местного общественно-хозяйственного управления.
Приступив к разработке проекта организации новой земской системы еще до потрясений 1917-го года, Владимир Андреевич отводил ведущую роль уездному земству. Губернское земство в Российской империи, согласно его взглядам, заняло неподобающее положение политического представительства, создав трибуну для русской либеральной и революционной интеллигенции. Изначально такая роль земства не была целью законодателя согласно Положению 1864 г., но она органически вытекала из общественного развития России в пореформенную эпоху. Символично, что именно из земских оппозиционных структур выросла в начале XX столетия конституционно-демократическая партия, приложившая впоследствии немало усилий для дестабилизации российской монархической государственности. Владимир Андреевич критиковал губернское земство, создавшее политическую репрезентацию для той самой либеральной оппозиционной среды, которая, по его мнению, была ответственна за приближение революции. В противовес этому, он решительно защищал уездное земское самоуправление. В.А. Друцкой-Соколинский видел в нем исключительно деполитизированный, созидательный орган, сосредоточенный на реальных хозяйственных нуждах местной жизни. В его видении будущей России прагматичное уездное земство и духовно-органическое основание в виде церковного прихода должны были составить надежную альтернативу разрушительным либеральным доктринам, думской демагогии и революционному радикализму, обеспечив стабильное и самобытное развитие государства.
В целом точка зрения, зафиксированная в его мемуарах, представляет собой свидетельство о «потерянной России», в которую автор всегда стремился вернуться и в возрождение которой искренне верил.
Историко-политические выводы В.А. Друцкого-Соколинского сегодня обладают высокой актуальностью благодаря уникальной оптике автора – опытного правоведа и высокопоставленного имперского администратора, ставшего свидетелем крушения государства.
В центре его внимания как современника эпохи находились не только механизмы функционирования властной вертикали, «социология» государственной бюрократии, но и качественное состояние институтов гражданского общества. По мнению князя В.А. Друцкого-Соколинского, жизнеспособность будущей России зависела не столько от жесткости государственного аппарата, сколько от прочности низовой консолидации – наличия сильных, экономически и социально самодостаточных местных общин...
Крутиков Антон Алексеевич, историк, член Международного общества по изучению Первой мировой войны