Одна из примечательных фигур в отечественной истории второй половины XV столетия — глава Русской Церкви митрополит Геронтий. На годы его первосвятительства пришелся этап жесткой, бескомпромиссной борьбы Москвы за собирание русских земель и окончательного избавления Руси от ордынского ига...
В этих свершениях митрополит Геронтий активно поддерживал государя Ивана III. Но памятен он не только и даже не столько этим. Владыка остался в истории как человек, который успешно отстаивал Церковь от притязаний светской власти лишить ее самостоятельности, от первых, пока еще осторожных попыток главы государства подчинить себе сферу церковных дел.
Радикально этот вопрос будет решен в начале XVIII столетия императором всероссийским Петром I. У истока же процесса стоял именно великий князь Московский Иван III. Митрополит Геронтий сей процесс тогда существенно притормозил.
В1470-х-1480-х гг. Иван Васильевич, взявший в жены племянницу последнего византийского императора Софью Палеолог, начал осознавать свое правопреемство от константинопольских царей и воплощать на практике мысль, что среди Рюриковичей он не «первый среди равных», а единственный государь всея Руси, самодержец. Византийские же императоры в делах церковных ставили себя едва ли не выше патриархов Константинопольских. Тот же взгляд на отношения государя и главы поместной Церкви, когда последний послушен первому, постепенно усваивал и великий князь Московский.
Формула равенства «священства» и «царства», симфония церковной и светской властей перестала устраивать Ивана III. Он намерен был вмешиваться в дела церковные, судить споры и конфликты, ставить иерархов на высшие должности.
К чести святителя Геронтия, он с бесстрашием и достоинством отстаивал Церковь от покушений Ивана III, ревностно оберегал ее независимость. Владыка крепко стоял на позициях равноправного сотрудничества Церкви и государства, благотворного взаимодополнения в трудах духовных и державных...
Трижды Иван Васильевич пробовал нащупать в митрополите Геронтии слабину. Трижды испытывал прочность церковной обороны. И проиграл со счетом 1:2.
Но опять же, к чести митрополита, эти конфликты с князем не сделали его врагом Ивана III, ни личным, ни политическим. Претензии государя на первенство в упряжке «светская власть — церковная власть» ничуть не поколебали глубокого патриотизма Геронтия, не ослабили его усердие и поддержку великого князя в государственном строительстве.
Началось все с локального спора монахов Кирилло-Белозерского монастыря и ростовского архиепископа Вассиана в 1478 г. Монастырь издревле подчинялся власти ростовского архиерея, но лишь в делах духовных, хозяйственные же и финансовые вопросы ведали местные белозерские князья. Положение это нарушало церковные правила, и владыка Вассиан решил полностью подчинить крупнейшую обитель Севера ростовскому архиерейскому двору. Но ее монахи во главе с настоятелем обратились к князю Михаилу Верейско-Белозерскому, а тот попросил у митрополита Геронтия грамоту, подтверждающую старинные права обители и патронат над ней удельного князя.
Митрополит такую грамоту дал. Возможно, он счел, что «старина» противоречит церковным канонам слишком незначительно и не стоит ростовскому архиерею раздувать из углей пламя. Но этим решением Геронтий настроил против себя великого князя. Иван III увидел в этом конфликте возможность убрать с политической сцены белозерского князя, лишив его финансовой подпитки от богатого Кирилловского монастыря. Современный историк Е.В. Романенко пишет: «Государь отправил своих послов к митрополиту Геронтию, но святейший не захотел их слушать. Тогда Иван по праву великого князя отнял у Михаила Андреевича митрополичью грамоту и повелел созвать церковный собор. Митрополит Геронтий разумно не стал доводить дело до суда и отказался от принятого решения». Столь неожиданный поворот дела — «много шума из ничего», как, вероятно, виделось Геронтию, — вынудил его пойти на уступку. Вряд ли он испугался соборного суда, как утверждают иные историки, основываясь на словах летописи «митрополит же убояся». Не такого склада был человек, чтобы бояться. Возможно, он уступил, чтобы не разжигать вражду и дурные страсти.
Великий князь мог торжествовать победу: он открыл счет в свою пользу — 1:0. Церковный конфликт был разрешен движением руки государя всея Руси. Однако вовсе не об интересах Церкви радел Иван Васильевич, и это доказала вскоре аналогичная ситуация. Когда Вассиан Ростовский вознамерился поставить под архиерейский контроль имущественные владения Успенского собора в Великом Устюге, великий князь воспротивился этому: патроном устюжского собора был сам московский правитель.
Около года спустя снова «нашла коса на камень». После великого освящения нового Успенского собора в Кремле, некие ревнители не по разуму нашептали Ивану III, что митрополит-де неверно совершал крестный ход вокруг храма. Он-де шел против солнца (против часовой стрелки), а следует идти по солнцу. Своим-де произволом владыка не просто рушит церковное благочиние, но гневит Бога.
Трудно сказать, в самом ли деле великий князь поверил шептунам и, убоявшись гнева Господня, рассердился на митрополита. Или же воспользовался предлогом, чтобы продолжить давить на владыку, «прогнуть» его окончательно. Скорее оба мотива тут соединились.
Иван III обличил Геронтия. Тот настаивал на своей правоте и хождении «противосолонь». Тогда великий князь инициировал богословское исследование вопроса. Были привлечены лучшие умы — ученые монахи, епископы, настоятели монастырей. Но, ни Священное Писание, ни труды Отцов Церкви, ни церковные уставы ответа на вопрос не дали. Да и сама церковная практика однозначно не говорила, в какую сторону нужно направлять крестный ход. На Руси издревле ходили и так, и этак. Более того, решить вопрос с «посолонью» и «противосолонью» пытались и раньше, но единообразия не добились.
Митрополит Геронтий справедливо увидел в действиях Ивана III не что иное, как абсолютно неприемлемое вмешательство государства в дела Церкви.
В его препирательстве с великим князем о малозначимом, казалось бы, предмете — обрядовой вещи — следует видеть отнюдь не проявление упрямства, горделивого превозношения владыки, нежелания проиграть спор. Нет, это законное стремление обозначить предел, за который светская власть заходить не должна: здесь территория «священства», а не «царства», воля князя тут должна отступить, государю приличествует смиренно склонить голову...
Однако Иван Васильевич сдаваться не собирался. На свою сторону он привлек все того же Вассиана Ростовского и архимандрита Чудовского монастыря Геннадия. За Геронтия были все прочие, то есть подавляющее большинство. Однако их интеллектуальная дискуссия зашла в безнадежный тупик, превратившись в противостояние двух воль — великого князя и митрополита. Иван III попросту запретил освящать новопостроенные храмы, пока в споре не будет поставлена точка. То есть пока Геронтий не согласится с его мнением.
На долгое время конфликт был прерван татарским нашествием 1480 г. Большая угроза для всей Руси заставила Ивана Васильевича на время забыть о разногласиях с митрополитом. Но и владыка не стал пользоваться трудной для князя ситуацией, чтобы продавить нужное решение. А ведь это было бы легко сделать в тот грозовой год, чрезвычайно сложный для Ивана III по политическим обстоятельствам. Всего лишь обменять церковную поддержку, соборную молитву, столь необходимые для защиты от Орды, на уступчивость великого князя. Геронтий, великодушная личность, истинный пастырь и верный сын своей страны, не опустился до такого.
Как только татарская гроза схлынула, владыке снова пришлось терпеть нападки князя и принуждения к «посолони». Иван III не желал мириться даже с воображаемым уроном своему самодержавию. В конце концов терпение Геронтия лопнуло. Он покинул митрополичью резиденцию в Кремле, оставив первосвятительский посох в Успенском соборе, и уехал в Симонов монастырь. Великому князю он отправил послание, что если тот не прекратит свое злое упорство, не «побьет челом» ему ради мира и согласия между ними, то он, владыка, вовсе сложит с себя митрополичий сан.
Иван III не то чтобы испугался этой угрозы — через несколько лет он будет весьма желать удаления Геронтия с кафедры и способствовать тому. Но, наверное, все-таки несколько одумался. Понял, что переборщил и что «царство» его как-то косо, совсем не по-христиански встало над «священством». Явив здравомыслие и смирение, великий князь послал к владыке своего сына Ивана Молодого с просьбой вернуться. Геронтий, однако, верить послу не спешил. Восстановить порушенное равновесие между главой Церкви и главой государства должен был лично виновник ситуации — Иван III. Здесь виден психологический расчет: личное покаяние перед владыкой удерживало бы впредь Ивана Васильевича от подобных покушений на самоуправство в церковных делах. Насколько неверен оказался расчет, показало ближайшее будущее. Пока же великий князь лично предстал перед митрополитом, признал себя виноватым и обещал Геронтию сыновнее послушание.
Очередной конфликт был исчерпан. Счет сравнялся — 1:1. Но вопрос о движении крестного хода, по солнцу или против, остался тогда нерешенным. Духовенство и великий князь согласились не закреплять тот или иной вариант в уставных правилах. Лишь почти два века спустя «посолонь» поднимут на свои знамена ревнители «старого обряда»…
Прошла пара лет, и митрополит Геронтий вновь оказался в Симоновом монастыре. На этот раз его привела туда болезнь, но с собой владыка прихватил митрополичью часть церковной казны и первосвятительский посох. Похоже, он опасался, что в его отсутствие Иван III распорядится митрополичьей кафедрой по-своему, посадив на нее более сговорчивого архиерея. Опасения эти оправдались.
Через несколько месяцев митрополит вознамерился вернуться на владычный двор в Кремле. Узнав об этом, Иван III отправил к нему игумена Троице-Сергиевой обители Паисия. Тот должен был убедить Геронтия сложить с себя сан и уйти на покой. Паисию было поручено не прямо, а обиняками дать понять митрополиту, что такова воля великого князя и хорошо бы владыке не противиться ей.
Геронтий, конечно, воспротивился. Государь еще не раз посылал к нему своих доверенных лиц для уговоров, но владыка был тверд. Ни о каком уходе на покой речи быть не могло. Кроме того, великий князь не вправе был единолично распоряжаться митрополичьей кафедрой. По устоявшейся традиции, новый глава Русской Церкви избирался соборно — согласием высшего духовенства и светской власти. Иван III как будто «запамятовал» об этом, вновь явно перешагнув предел своих полномочий в церковных делах.
В конце концов, великий князь организовал для митрополита что-то вроде домашнего ареста в Симоновом монастыре. Владыка не мог по своей воле покинуть стены обители. По летописному рассказу, он «многажды убегал из монастыря», но всякий раз его возвращали.
Как при этих поимках княжьи слуги обращались с Геронтием, вежливо или не очень, летописец не сообщил.
Эта некрасивая история напоминает события, происходившие за сто лет до того, во времена московского князя Дмитрия Донского. Дмитрий не хотел пускать на первосвятительскую кафедру митрополита Киприана. Добравшись до Москвы, Киприан тут же угодил в темницу, откуда едва смог вырваться, и вынужден был уносить из русской столицы ноги. Несколько лет спустя его повторно изгнали из Москвы. Лишь после смерти князя Дмитрия он занял место московских митрополитов. Но Киприан был ставленник константинопольского патриарха, родом болгарин. Геронтий же возглавлял независимую от Константинополя Русскую Церковь. Пока ею управляли греческие патриархи, великий князь не мог видеть в Церкви инструмент своей политической воли. Теперь же все стало наоборот. Иван III, а за ним и его преемники начали рассматривать Русскую Церковь в качестве одного из рычагов своей политики. Стремились сделать церковных иерархов такими же исполнителями великокняжеской воли, как служилая аристократия, боярство. Но
Церковь по природе своей не может быть инструментом. Ни как общественный институт, ни как мистический организм, «тело Христово». Сфера ее деятельности — спасение людских душ от зла и греха, и на этом поле она вправе нравственно воздействовать на светскую власть, особенно на правителей, далеких от христианских идеалов.
На этом же поле она являет патриотизм, когда стране и народу угрожает опасность, и взаимодействует с государством в благих делах. Это и называется симфонией церковной и светской властей.
Иван III в своем державном строительстве эту симфонию едва не пошатнул. Но как разумный человек и здравомыслящий государь он все же не стал впадать в крайности, как его внук Иван Грозный, который счел себя вправе не только смещать, но и подвергать побоям, глумлениям и даже казнить иерархов. Видя стойкость митрополита, Иван III принялся советоваться с Паисием: оставить ли Геронтия во главе Церкви, не лучше ли будет заменить его… самим Паисием? Троицкий игумен уверенно ответил: оставить. Великий князь вынужденно согласился.
В итоге ровно через год от начала этой истории, в конце 1484-го, святитель Геронтий вернулся в кремлевские митрополичьи палаты. С этого времени и до кончины владыки (1489 г.) в отношениях Ивана III и митрополита установилось равновесие. На счете 1:2 в пользу Геронтия их противостояние завершилось. Оба больше не пытались обострять возникавшие конфликты, старались решать миром и взаимными уступками.
Митрополит Геронтий выступал как защитник церковного суверенитета. Это был его долг первосвятителя. Он, как огромный валун на пути бульдозера, стоял недвижно и крепко. Сковырнуть его с дороги у великого князя не вышло...
Труден был путь к гармоничному сочетанию власти политической и духовного авторитета Церкви. И Иван III и митрополит Геронтий много сделали для России, спорили, ссорились, но всегда примирялись, ибо Государь был искренним сыном Церкви Православной, а Геронтий — патриотом русского Отечества...
Фото: Свадьба Ивана III и Софьи Палеолог Getty Images/Fine Art Images/Heritage Images