Название: Красивый
Автор: Yuki no Hono
Бета: De’Bra
Фэндом: D.Gray-man
Персонажи: Аллен, Линали, Лави, Канда, ОЖП и ОМП (на заднем плане)
Пейринг: Юллен
Рейтинг: PG-13
Жанры: Слэш (яой), романтика, философия, ER (Established Relationship)
Предупреждения: ООС
Размер:  мини
Статус: закончен
Описание: Каждый из нас видит мир так, как не видит его никто другой. И потому, красота у каждого тоже своя.


Изначально предполагалось, что я пишу четвёртую главу "Границ". Но, иногда, так бывает, что какая-то идея приходит в голову и занимает все мысли. И ты понимаешь, что, если не воплотишь её, то просто ничего другого написать уже не сможешь, включая то, что уже начал. Тут именно так и получилось.
Этот миник стал первой в моей жизни работой, о которой моё мнение не совпало с мнением моей беты. На мой взгляд я давал ей и куда худшие работы, но никогда она мне ещё не говорила, что ей не понравилось. А тут, именно так и сказала: Не понравилось. Не цепляет - интриги нет никакой. Не интересно и похоже на школьное сочинение.
И потом добавила: "Ты только не обижайся".
Я, конечно, не обиделся, ведь, на то она и моя бета и, к тому же, мой всегда первый читатель.
Она предложила мне что-нибудь сюда добавить или что-то изменить, чтобы стало интереснее. Но согласиться я с ней не смог. Перечитав работу несколько раз, пришёл к выводу, что ничего сделать не смогу: всё что хотел, я сказал. Если же у меня не получается донести это так, как оно уже изложено, что ж... Значит, так тому и быть. Но, именно такой, какая она есть сейчас, эта работа кажется мне законченной, целостной. Она именно такая, какой я хотел её видеть. И именно такой она мне нравится.
Это был мой первый раз, когда я писал философию, ну, или, по крайней мере, пытался это сделать. Для меня это сложно - предпочитаю действие. Помимо этого, мне чертовски трудно писать в настоящем времени, но для такого жанра, как мне кажется, оно подходит лучше всего. К тому же, надо развиваться, как никак *смеётся*
В общем, что я хотел сказать? Если кто-то прочитает и скажет, что всё плохо, я не обижусь. Я не жду от этой работы чего-то этакого и не претендую. Это просто была мысль, которую мне очень нужно было выразить. Мне она нравится такой, какая она есть сейчас. На этом, я, пожалуй, закончу.



- Красивый, - задумчиво тянет Линали, заставляя своего спутника, успевшего уйти вперёд на несколько шагов, остановиться и вернуться.
    Сейчас ранняя весна, тёплая погода установилась всего неделю назад. Уже достаточно тепло, но время от времени ещё дует холодный сырой ветер, небо затягивается облаками, и кажется, что ещё немного и пойдёт дождь. Но не сегодня. На этот раз распогодилось: солнце, изредка прячущееся за полупрозрачными облаками, греет землю, из-за чего от неё в воздух поднимается такой особый запах подсыхающей почвы и прошлогодних листьев. Запах ранней весны, ещё не забитый ароматами цветов и трав.
    Слабый тёплый ветерок не спасает, в форме экзорциста понемногу становится жарко, а пейзаж вокруг слишком однообразен, чтобы навести на какую-нибудь интересную тему для разговора. До нужного небольшого городка, а, следовательно, и гостиницы, ещё два или три часа пешком, поэтому всё, чего хочет Аллен на данный момент, это быстрее пройти этот путь и, по возможности, лечь спать. Последние двое суток такого удовольствия, как сон, он был лишён совершенно, что и понятно, ведь на войне не особо поспишь. И именно по этой причине меньше всего сейчас Уолкер хочет отвлекаться на что-то столь малозначительное, как…
    Он подходит ближе к присевшей на корточки у края дороги Ли и прослеживает её взгляд.
    Хотя снег сошёл всего недели две назад, а холода закончились и того позже, упорные полевые травы и головная боль любого фермера – сорняки, пригретые щедрым светилом, уже начали пробиваться сквозь толщу почвы, покрывая землю кудрявым пушком зелёного цвета. Буквально в шаге от просёлочной дороги, посреди этой зарождающейся жизни, выделяясь своей холодностью, твёрдостью и какой-то многолетней мудростью, лежит обыкновенный булыжник. С неровными гранями, с выщербленной и выбеленной местами погодой и самим временем поверхностью, с трещинами, словно шрамами, но по-прежнему непоколебимый, камень. Но даже он не смог избежать изменений, местами покрывшись настойчивым и живучим мхом. И совсем рядом с землёй, облокотившись тонким стебельком на один из удачно подставленных каменных выступов, прячась хрупким венчиком от ветра, растёт цветок. Наверное, он  первый в этом году. По крайней мере, Аллен ещё не видел ни одного, кроме него.
    У цветка всего пять плавно изогнутых заострённых лепестков насыщенного фиолетового цвета с едва различимыми светло-розовыми крапинками. Несколько широких резных листьев лежит на самой земле, раскинувшись в разные стороны. Ничего особенного на взгляд Аллена здесь нет. Камень. Просто камень, каких бывают тысячи тысяч, а цветок – это всего лишь цветок. Да, первый в этом году, да, необычного цвета, да, нежно выглядящий, но это всего лишь растение. И, тем не менее, он не может не признать – всё это действительно выглядит красиво. Всё вместе. Теплота и холод, льнущие друг к другу. Нежность и неотёсанная грубость, соприкасающиеся осторожно и доверчиво. Кажется, стоит ветру дунуть чуть сильнее, и тонкие лепестки разобьются, сомнутся, изорвутся о холодную твердь. Но вот венчик покачивается и словно легко поглаживает каменную поверхность. Только выглядит это… ласково что ли. Как-то по-особенному… Может, не так уж и плохо, что они остановились?
    Тем временем, Линали протягивает руку, и её длинные пальцы безжалостно сжимают тонкий стебелёк. Одно краткое усилие, и девушка поднимается, с улыбкой поднося покачивающийся венчик к носу, вдыхая его аромат. Её глаза искрятся радостью и довольством. Без помощи зеркала, только на ощупь, китаянка довольно быстро и ловко вплетает длинный гибкий стебель в свой правый хвостик, и теперь фиолетовый  венчик с красной мохнатой серединкой причудливой заколкой покоится на её голове.
- Тебе идёт, - улыбается Аллен. И он совершенно искренен, ведь цветок гармонирует с необычным оттенком глаз экзорцистки, подчёркивая цвет её волос.
Линали улыбается и благодарит Уолкера, на её щеках выступает слабый румянец – девушкам всегда нравится хорошо выглядеть, особенно в глазах других.
    Они продолжают путь, и Аллен украдкой бросает взгляд назад. Теперь камень для него снова стал просто камнем, а цветок всего лишь травой, названия которой он даже не знает, а запаха не чувствует. Для Уолкера вся красота пропала, исчезла, рассыпалась в руках подруги, сохранившись лишь в его памяти. Но кто знает, надолго ли?
    Пройдёт день, может два, и Аллен забудет эту картину под гнётом новых воспоминаний, усталости и чего-нибудь ещё, что обязательно на него навалится в скором времени. Потому что это война, и по-другому быть не может.
    Когда они, наконец, стоят перед деревянными дверями гостиницы, погода начинает портиться: поднимается ветер. Он подхватывает с земли песок и какой-то мелкий мусор, гонит их по выщербленной мостовой, то и дело норовя бросить прохожим в лицо. Аллен отворачивается, прикрывая рукой глаза, и, прищурившись, видит Линали, придерживающую взметнувшиеся полы юбки. Уже потерявший свою свежесть цветок, словно птица, привязанная за лапку к прутьям клетки, трепещется на ветру, путаясь в прядях волос. Ещё немного и тонкий стебелёк, наконец, рвётся, и венчик уносит прочь. Аллен проводит его взглядом, впрочем, довольно быстро теряя из виду, и понимает, что испытывает сожаление. Ему действительно жаль. Нет, не того, что Ли осталась без украшения, даже не заметив этого. Уолкер сожалеет, что он позволил ей испортить красоту, которую увидел там, у дороги. Ему понадобилось несколько часов, чтобы понять, что нужно было остановить подругу, оставить всё как есть.
    Аллен отряхивает форму и привычным движением приглаживает растрепавшиеся волосы. Время отдыха.

    То, что принято считать нормой и то, как эту норму видит отдельно взятый человек – это разные вещи. Понятие красоты может быть общим. К примеру, никто, кто хоть раз видел своими собственными глазами Собор Парижской Богоматери, не скажет, что он некрасив. Но спроси каждого из тех, кто стоял сегодня на этой площади прямо перед этими внушающими трепет стенами, в чём именно заключается красота этого Собора, каждый из них скажет что-то своё. Хотя, большинство, наверное, даже не сможет ответить на вопрос. Красота – это то, что чувствуют, а не то, что видят.
    Аллен улыбается и в очередной раз кивает головой, показывая, что слушает вдохновлённую болтовню Лави. Хотя, на самом деле это не совсем так, потому что большую часть информации Уолкер просто пропускает мимо ушей. Многочисленные даты и имена, названия и термины, какие-то подробности строительства Собора и его архитектурные особенности – всё это слилось для него в практически бессвязный поток звуков, но Уолкер покорно принимает его. Просто потому, что так Лави видит красоту. Точнее, один из её аспектов.
    Сейчас конец июля, и жаркий день клонится к своему завершению. Солнце всё ближе подбирается к горизонту, уставшее после дневного жара, погрузневшее и разомлевшее. Оно уже не слепит глаза так, как всего несколько часов назад, хотя всё ещё не даёт сумеркам набросить своё покрывало на землю. Теперь просто светло и тепло. Поезд, резво бегущий по рельсам, уносит своих пассажиров в обратную сторону, оставляя светило за спиной.
    Два экзорциста, уставшие после долгих блужданий по Парижу, стоят в открытом тамбуре последнего вагона, оперевшись руками о тёплый металл оградительной перекладины, подставляя головы поднявшемуся лёгкому ветерку. Аллен рассеянно думает, что это приятно, стоять вот так и позволять чуть более прохладному воздуху касаться попеременно то волос, то щёк, пробираться подобно прохладным мягким пальцам себе за воротник и мягко поглаживать шею. Уолкер неожиданно для самого себя ощутимо вздрагивает всем телом и усмехается своим мыслям – он давно не мальчик.
    Лави же… Его взгляд немного рассеян, он всё ещё продолжает рассказывать, не особо заботясь о том, слушают ли его. На щеках гуляет лёгкий румянец, а лицо имеет скорее мечтательное выражение. Он слегка улыбается. Такова его природа – природа историка, человека, который знает и помнит всё, но не знает и не помнит себя. Человека, которого нет.
    Лави нравятся знания. Старые или новые – всё равно. И ещё больше ему нравится их знать. Его новые впечатления – это тоже информация, которая укладывается в его памяти и сознании, подобно пыли на книжных стеллажах. Её так много, но всё равно не достаточно, чтобы заполнить собой всё. В этом для Лави и состоит красота.
    Аллен не совсем понимает, но принимает это. В целом ему не очень интересно задумываться об этом, это просто факт, который ему довелось заметить, не более того. Мир рыжего ученика историка – это бесконечный поток информации любого рода, это история, которая хранится в предметах, людях и нелюдях. Это то, что он видит, то, чем он восхищается, то, чего ищет его блуждающий взгляд.
    Пока Лави говорит о спорах на тему того, кто же заложил фундамент Собора, Аллен вспоминает увиденное сегодня величие: высокие, почти ажурные башни, выточенные в неподатливом камне, тянущиеся вверх, к самым облакам; узкие вытянутой формы стрельчатые окна с хрупким, отражающим солнечный свет в них стеклом, отчего казалось, будто Собор светился изнутри; крутую дугу потолков с изображёнными на ней ликами то ли мучеников, то ли святых – Аллен не знает, да и не хочет знать, но их аскетичные лица надолго отпечатались в его памяти. И, конечно же, горгульи – безмолвные, уродливые в своей хищной красоте стражи, зорко смотрящие слепыми глазами далеко за пределы города, поверх крыш, труб и парящего из них дыма. Красиво, думает Аллен. Красиво и потрясающе то, как их острые громадные когти буквально впиваются в тонкую каменную вязь башен и стен, как извивающиеся языки свешиваются из увенчанных зубами пастей, как крылья, вытесанные из глыбы, словно бумажные, сложены за спиной. Красиво – совершенство и несовершенство. Горгульи выглядят словно посланники Ада, волею судьбы прикованные к святым стенам, призванные служить и охранять. И эти мужские фигуры, вписанные в центральный и боковые порталы , бородатые лики, взирающие на людей с каким-то притаившимся снисхождением и молчаливым укором за грехи приходящих сюда. Святость и грязь на фоне друг друга…
- Аллен, смотри! – Лави прерывает свою речь и пихает седого экзорциста локтём в бок, возвращая к реальности. Он вытягивает руку перед собой и, улыбаясь, поясняет:
 - Смотри, какой закат. Красиво же!
    Уолкер переводит взгляд с собеседника на холмы, остающиеся за их поездом. Он немного медлит, и потому успевает увидеть только самый финал, заставляющий его сердце забиться быстрее.
    Солнце уже почти скрылось, оставив лишь самый тонкий краешек сверху. Насыщенный яркий алый свет разливается от самого горизонта по земле, затапливает верхушки редких деревьев, переваливает за склоны холмов, пытаясь догнать уносящийся прочь поезд. Солнце прямо позади них, перед их глазами. Небо словно темнеет на несколько секунд, позволяя светилу вспыхнуть в последний на сегодня раз. И всё это похоже на ужасающую картину распахнувшихся на мгновение врат Преисподней. Аллен растерянно моргает, чувствуя, как лоб и левое веко вспыхивают болью, и она кажется не менее красной, чем всё вокруг. Проклятый глаз активируется, и в километре отсюда, прямо там, за светом, появляются акума первого уровня. Тёмными пятнышками они поднимаются, подобно рою назойливых ночных насекомых-кровопийц, и к каждой из этих чёрных точек привязан небольшой тёмно-фиолетовый переливающийся сгусток страдающей человеческой души.
    Исчерпав свои силы, солнце скрывается, и вмиг, словно гигантская тень, накрывает собой всё. Врата захлопываются, оставляя здесь только своих демонов, призванных страдать и обрекать на страдания других.
    И это… красиво. Это страшная, ужасающая красота, от которой трясутся колени, но от которой невозможно оторваться.
- В километре от нас акума, - говорит Аллен, активируя чистую силу, - движутся на нас.
Лави понимающе кивает и достаёт свой молот.
Закат и вправду был хорош.

    Уолкер тоже человек, и ничего в нём такого уж странного или особенного нет. Просто он экзорцист. Но ведь не он один. Просто у него так складывается судьба – тяжёлой, труднопроходимой дорогой. Но и в этом он не одинок, не так ли? Ведь всё относительно. Но то, каким он окружающий его видит мир, отличается от того, как его видит большинство. Только по одной причине – из-за проклятого левого глаза.
    Аллен видит одновременно обе стороны реальности: ту, что доступна человеческому взору, и другую. Изнанку бытия, так сказать.
    Наверное, он уже давно совсем немного, но сошёл с ума, потому что привык к тому, что может видеть чуть больше. Ад – как сказал однажды Лави – вот его мир, вот то, что он видит постоянно. Жить с этим и остаться совершенно нормальным? Уолкер старается не думать об этом лишний раз, но в глубине души он знает, что его восприятие действительности довольно искажено. Его представления о любви, дружбе и любых других отношениях, об уродстве и красоте, о том, что нормально, а что нет – всё это измято и изломано и для него не так, как для других.
    Аллен видит не каждый день, но постоянно души, привязанные к механическим телам Акума. Он видит, как их эфемерные тела истончаются, постепенно поглощаемые изделием Графа, как они разевают словно зашитый кем-то рот в безголосом вопле боли и ненависти, проклиная себя и всех вокруг за свои мучения, за страдание, за бессилие и беспомощность. За всё. Аллен привык, и этот кошмар уже не пугает его так, как когда-то, ему больше не снятся по ночам слепые плачущие черепа, и скелетистые руки не тянутся из тьмы, пытаясь не то растерзать его, не то вымолить смерть. Теперь единственное, что разжигают в нём эти души – это стремление помочь, освободить и спасти.
    Поэтому Аллен каждый раз, очертя голову, бросается в бой.
    Стыдно признаться самому себе и уж тем более сказать, но больше всего Аллену нравятся те битвы, когда Акум вокруг много, не менее нескольких десятков. Нет, не потому что так он смог бы даровать спасение большему числу душ сразу, хотя, возможно, это тоже причина, но не единственная.
    Когда Акум вокруг много, можно провести атаку, в раз позволяющую уничтожить большое их количество – вот почему. Знаете, что происходит в этот момент?
    А Аллен знает. Его глаз позволяет ему увидеть. Цепи, сдерживающие страдающие души, лопаются, наполняя воздух звоном. Свет (и откуда он только берётся?) опускается с неба, выхватывая выпрямляющиеся фигуры женщин и мужчин, взрослых, стариков и детей. Все они словно заново рождаются, сбрасывают с себя покровы страданий и возносятся вверх. Они улыбаются с облегчением и благодарностью, и сияние этих улыбок едва ли не перебивает свет с небес. Они поднимаются подобно ангелам, и воздух дрожит от еле слышного «Спасибо! Спасибо, что освободил меня! Спасибо, экзорцист».
    И если есть в этом мире что-то действительно красивое, то, по мнению Аллена, это именно этот момент.
   
    В конце концов, Аллен просто перестаёт удивляться своим причудам, ему становится всё равно. Он такой, какой есть, и его уже не переделать. Почти с детства он балансирует на тонкой грани между двумя мирами, его искалеченное сознание успешно притворяется нормальным, обычным, и этого достаточно.
    Уолкер тяжело вздыхает, подпирая подбородок одной рукой, а второй неосознанно сжимая кружку с остатками чая.
    Сейчас начало сентября, но осень, словно ленивая хозяйка, пока что не торопится вступать в свои права. Днём всё ещё по-летнему знойно, лишь к вечеру становится прохладней, и даже деревья не меняют свой запыленный, изрядно уже изношенный зелёный наряд. Нет-нет, для них лето ещё продолжается.
    У Аллена в груди вроде как цветёт весна. Он и сам толком не уверен, похоже ли это на неё, но, в целом, чувство довольно странное. Что ж, и это тоже объяснимо.
    Его немного рассеянный после плотного ужина взгляд блуждает по деревянным стенам зала трактира и по лицам набившихся сюда сегодня людей. В основном это мужчины. Все навеселе они размахивают кружками пенного пива и горланят песни не совсем пристойного содержания. Ничего особенного, просто какой-то местный праздник. Меж столами снуют девушки-разносчицы, ловко уворачиваясь от загребущих рук, норовящих усадить на чьи-нибудь колени.
    Аллену из его угла видно почти весь зал. Экзорцист старается лишний раз на глаза не попадаться, не желая иметь никакого отношения к этой всеобщей попойке. Уолкер одним махом допивает свой чай и собирается уже вставать, когда чья-то широкая ладонь ощутимо хлопает его по плечу:
- Аа, господин экзорцист! – тянет изрядно выпивший мужчина лет тридцати и, обхватывая плечи англичанина рукой в дружеском объятии, бухается на лавку рядом. – Ещё не уехали?
«Господин экзорцист» привычно выдаёт вежливую улыбку, понимая, что не помнит имени своего внезапного собеседника и, чуть отстранившись, кивает в ответ:
- Поезд завтра рано утром, поэтому я собирался уже пойти спать.
- Да ладно Вам, господин экзорцист, - улыбается мужчина, размахивая кружкой с пивом, зажатой во второй руке. - Сегодня же праздник! Нужно веселиться хоть иногда! Ох, и тяжёлая у вас, наверное, работёнка…
    Дальше Аллен его не слушает. Понимая, что так просто его уже не отпустят, он сидит, вежливо улыбаясь и только периодически кивая. Время от времени на недоверчивый вопрос «Ты меня понимаешь?» он отвечает своё уверенное «Конечно, я Вас понимаю», и это предел их общения. Взгляд Уолкера мечется от одного незнакомого лица к другому, скачет с бородатых подбородков на покатые плечи разносчиц и потом куда-нибудь ещё. Аллену скучно, и он против воли немного тревожится, привыкнув не ждать ничего хорошего от пьяных людей.
- А с бабами у вас как? – вдруг спрашивает мужчина, хитро прищурившись, и Аллен на мгновение теряется.
- Простите? – переспрашивает он, недоумённо хлопая ресницами.
- С бабами, говорю, у вас, экзорцистов, как? – смеётся собеседник и, заговорчески наклоняется вперёд, тыкая пальцем куда-то в сторону. – Вон, посмотри туда. Видишь?
Аллен послушно переводит свой взгляд в указанную сторону – в противоположный угол и, действительно, видит.
- Её зовут Эмили, - почти шепчет мужчина ему на ухо, пьяно улыбаясь, - Эмили Доун. Крошка Эмми. Золотая Эмили. Или ещё Красотка Доун – так мы её зовём. А всё потому, что нет в этой дыре девки краше, господин экзорцист. И, вот, сама она, вроде бы, не против, но уж больно строг её папаша.
Мужчина громко смеётся, и, успокаиваясь, снова отхлёбывает пива. Он несильно покачивается, используя плечо Уолкера, как своеобразную точку опоры, и его движения – слишком широки и несдержанны. Стекая по пузатой стенке кружки, несколько капель пойла падают на плечо экзорцистской формы, и Аллен непроизвольно морщится. Впрочем, собеседник этого совсем не замечает, лишь снова наклоняется к уху юноши и продолжает говорить, обдавая запахом перегара.
- Вон, видишь, как стоит? Ох, что за фигурка, господин экзорцист, - он прищуривает один глаз, и зажатой в руке тарой, прицеливаясь, описывает силуэт Эмили Доун перед самым носом Аллена. – Ноги у неё ровные – мне довелось однажды увидеть, когда ветер задрал ей подол юбки. А сколько визгу-то было, господин экзорцист… На всю деревню, а там и видно-то было только до колен. Но разглядеть-то я успел и помню хорошо, будто вот сейчас это было. И талия у неё тонкая, а зад – как раз ладонь положить. А грудь, какая грудь! Иной раз так из платья, кажется, сейчас и выскочит…
Он всё не замолкает, и Аллен позволяет себе не слушать эту пьяную болтовню, становящуюся всё более и более непристойной.
    Девушка и впрямь красива. Такой особенной деревенской красотой. Круглолицая, с большими карими глазами и румянцем на щеках, она является  обладательницей пышных форм, подчёркнутых хорошо подобранным простым платьем. И, всё же, её фигура остаётся стройной. И волосы цвета расплавленного золота крупными кольцами спускаются по спине, прихваченные заколками в виде каких-то полевых цветов. Они кажутся тёплыми на ощупь, и вся она будто светится изнутри, мило улыбаясь окружающим своими пухлыми губами.
    Глядя на неё, Аллен думает, что будь здесь сейчас его Учитель, Золотая Эмили (а это прозвище уж очень ей подходит) не осталась бы без его внимания, и никакой строгий отец не остановил бы маршала.
    Наконец, улучив момент, когда нежеланный собеседник отвлекается на проходящую мимо разносчицу, дабы сменить опустевшую кружку на полную, и его хватка слабеет, Аллен как можно незаметнее выскальзывает из-за стола, и, мгновенно теряясь в толпе, поднимается к себе в комнату. Ему хочется спать, хочется, чтобы поскорее наступило утро, и пришёл его поезд.
    Перед сном Уолкер долго-долго умывается, склонившись над медным тазом и стараясь растянуть воду из небольшого кувшина, что принесли ему в комнату ещё несколько часов назад. И всё равно уже лёжа в холодной и не особо чистой постели, почти не раздеваясь, ему кажется, что этого недостаточно. Что от его одежды, волос и даже кожи по-прежнему пахнет не лучшим пивом и чужим мужским запахом. Может, даже перегаром.
    Уже засыпая, несмотря на доносящийся снизу шум, Аллен думает о том, что, наверное, ему стоило уйти чуть раньше, тогда, возможно, он не столкнулся бы с нежелательным собеседником. Мысли Уолкера текут вяло и путано – от пьяного, они переходят к каким-то почти тоскливым воспоминаниям об онсэне в Ордене, где по возвращению он будет тщательно смывать с себя эти чужие запахи, потом снова сюда, к попойке и, наконец, к Крошке Доун. Её образ запомнился англичанину золотистым и немного расплывчатым, тёплым и почти светящимся.
    Почему-то в голове всплывает чей-то смутно знакомый голос, но экзорцист не может сейчас вспомнить, чей именно.
«Красивая картина, - задумчиво говорит этот кто-то. – Красивая, но я бы дома такую не повесил».

    В комнате прохладно. Сквозь неприкрытые оконные ставни внутрь просачивается лёгкий, почти незаметный ветерок. Он скользит с подоконника к самому полу, тянется по остывающим после захода солнца каменным плитам, огибает ножки мебели, норовя пробраться под одеяло.
Две недели назад осень, наконец, словно опомнившись, предъявила свои права на погоду, небо всё чаще позволяло себе скрыться за то и дело набегающими тучами, деревья, подобно столичным модницам, поспешили сменить цвет своих платьев с однообразного зелёного на золотисто-красные оттенки. По ночам, дождавшись тишины, они перешёптываются между собой, отправляя с особо резкими порывами ветра свои тайные послания, начертанные на опавших листьях.
Аллен осторожно выдыхает через рот, надеясь, что его сердце на самом деле стучит не так оглушительно, как кажется ему самому. Этой ночью в Чёрном Ордене на редкость тихо и спокойно – не слышно отдалённых, приглушённых толщей стен взрывов в лаборатории или лязганья металлического корпуса очередного комурина. Никто не блуждает по коридорам мимо спален, возвращаясь с миссии или, наоборот, отправляясь на неё, не бегают с документами и отчётами искатели и сотрудники научного отдела.
Снаружи не завывает ветер, и не слышно гула сквозняков через многочисленные щели, и деревья прекратили свой шелест, будто уснув. Наверное, небо расчистилось от облаков. Отсюда этого не видно, но зато хорошо различим серебристый свет, льющийся через приоткрытые ставни. Тонкие, полупрозрачные лучики ложатся на пол, стул и даже постель длинными узкими полосами. Воздух в них чистый – не видно танцующих пылинок, как это бывает в солнечных лучах. И Аллену кажется, что время каким-то совершенно невероятным образом замерло. Не вся ночь повторяется раз за разом, как это бывает, когда Миранда использует свою Запись Времени, а только какой-то один определённый момент. И вот он всё тянется и тянется, и Аллен, честно говоря, боится пошевелиться, опасаясь всё разрушить.
Ночь, опустив своё покрывало, красит башню и всех, кто в ней находится, в традиционные для Ордена цвета – чёрный и белый, сглаживая резкий контраст серебристо-серыми оттенками.
Уолкер по своей природе не романтик. Да, признаться честно, ему это и не нужно. Какая уж тут романтика? В их отношениях ничего подобного нет: ни красивых слов, ни свиданий на набережных – да вообще никаких свиданий – только какие-то свои молчаливые обещания. Обоих это устраивает. Их отношения такие же, как всё в башне Ордена по ночам – контрастное, чёрное и белое.
Канда, как никто другой вписывается в эту монохромную гамму.
Даже сейчас, когда Аллен втайне любуется им, он именно такой: и без того бледная кожа в серебристой темноте кажется совсем белой, словно мрамор или гипс, из которого вырезают статуи и бюсты. Его тело немного угловатое – по крайней мере, сейчас так кажется особенно сильно из-за неровных теней и полумрака. А волосы, напротив, словно сама тьма, раскинувшаяся вокруг, плавно изгибается, что сытый кот.
Уолкер не сдерживается и осторожно тянется пальцами к ближайшей прядке, мягко подхватывает с постели самый кончик и перебирает огрубевшими пальцами.
Почему-то на самых задворках сознания вспоминается Крошка Эмми – живое воплощение красоты, такой, какой её видит большинство людей. Аллен не хочет проводить никаких параллелей, но не может удержаться. Для него это в равной степени бессмысленно и важно. Бессмысленно, потому что Красотка Доун хотя бы девушка, деревенская, привыкшая к женскому труду, а Канда – парень, всю свою жизнь провёдший на войне. Но вместе с тем для Уолкера это ещё и важно. Важно, потому что Крошка Эмми – это красота, доступная пониманию всех, а Канда – это то, что доступно пониманию Аллена.
Уолкер любит контрасты. Весь его мир, всё, что он видит – это сплошной контраст между реальностью и Адом. Правый глаз и левый.
Канда вписывается в его виденье мира так же идеально, как в ночную палитру.
Он всегда притягивает взгляд – внешность у него экзотическая для Европейского Отделения. Его плечи всегда расправлены, а спина прямая, голова поднята, и на остальных он смотрит свысока, чуть прищуривая глаза, словно опасный хищник – хочется смотреть, но подойти ближе страшно. Впрочем, конечно, далеко не всех это останавливает. На этот случай японец приберёг свой характер.
Когда Аллен смотрит на длинные волосы, собранные в хвост, ему кажется, что на ощупь они должны быть холодными. Чёрные, они отливают каким-то синим серебром, и даже отсветы огня теряются в них, бессильно пасуя перед этим цветом. Кажется, что волосы жёсткие, как и их хозяин, но… Аллен знает, что это не так. Он прикасался к ним сотни раз, запускал пальцы в тяжёлые пряди, зарывался, судорожно сжимая, или просто вот, как сейчас, перебирал самыми подушечками. На самом деле напоминает всего лишь шёлк – так же гладко, легко и только чуть прохладно. Приятно, Уолкеру нравится.
В стенах Ордена Канда довольно известен, о нём уже давно сложилось определённое мнение, и дурная слава о его характере намного опережает самого экзорциста. Особенно в среде многочисленных искателей. Несколько раз Уолкер даже становился невольным свидетелем своеобразного ритуала, когда бывалые пугали Кандой новичков, расписывая его едва ли не чудовищем. Как буквально это было несколько дней назад. Аллен вспоминает и невольно хмурится:
- Жуткий, - почти шепчет мужчина в пыльно-бежевом плаще, склоняясь ближе к собеседникам. – Даже стоять рядом с ним страшно. Весь такой холодный и презрительный… Я прав, господин Уолкер? – обращается он к проходящему мимо англичанину, на что тот лишь пожимает плечами.
Аллену радом с Кандой холодно не бывает никогда. Если он смотрит на японца издалека, временами такое ощущение и складывается, но стоит подойти достаточно близко, и воздух начинает буквально искрить.
    Да и на ощупь Юу очень даже тёплый. Или горячий. Это зависит от того, чем они занимаются, когда Аллен прикасается к нему.
    У Канды не бывает лишних движений. Он всегда собран, каждый жест чётко вымерен. В бою и на тренировках он стремителен, и за ним сложно поспевать, но Аллен старается, и ему даже удаётся. Впрочем, он всё равно ещё не настолько хорош, чтобы одержать верх над мечником.
«Машина для уничтожения Акум» - довелось услышать Уолкеру однажды.
    Глупости. Полная чушь.
    Аллен знает, как способен двигаться Канда, особенно, если не торопится и хочет растянуть удовольствие. Как могут растягиваться уголки губ в предвкушающей и многообещающей ухмылке, как длинные сильные пальцы способны скользить по телу, растягивая прелюдию. Он может быть порывистым и поспешным, зачастую грубым, а может двигаться плавно и даже чуточку лениво, словно сытый и довольный хищник, доводя Уолкера до какого-то умопомрачительного состояния.
    У Юу тёмные глаза, и вглядываться в них кому бы то ни было опасно. Это как смотреть в пропасть – никогда не знаешь, что выглянет оттуда. Будет ли это презрительное высокомерие или просто острый, колючий взгляд, похожий на лезвие всем известного меча? В любом случае, люди не рискуют повторять этот опыт дважды. Но Аллен рискнул. И не раз, и не два. И в награду ему досталось то, чего никто никогда не видел. Прикрытые в минуты удовольствия веки с едва подрагивающими длинными ресницами. Затуманенный взгляд и расширенные зрачки, отчего темнота в них кажется бархатной и какой-то странно тёплой, обволакивающей, и в ней отчётливо проскальзывает «Моё». Это бывает недолго - секунды, но Уолкер жадно впитывает каждый такой момент. И это только его прерогатива.
   
Канда… красивый. Именно так, как Аллен в состоянии это видеть и понимать. Так, как он может это разглядеть. И если есть на этой проклятой войне место такому чувству, о котором всё распинаются поэты и писатели в своих книгах, то, наверное, это оно и есть.