Роман замечателен своей «эпохальностью»: повествование охватывает не только шестидесятые годы, но и последующие десятилетия жизни «четвёртого поколения», поэтов и писателей, навсегда оставшихся душой в шестидесятых, не смогших «вырваться» из этого драматического времени. Политике СССР в романе уделено мало места, они призваны только уточнить дух эпохи, что ещё раз подчёркивает направленность не на шестидесятые как таковые, а именно на шестидесятников, впрочем, самым ярким событиям уделено внимание постольку, поскольку они повлияли на «лириков», и наряду с буйством Хрущёва в Манеже или захватом Праги даются такие бытовые факты, как трудность получения отдельного жилья или арест за ношение шортов. Само повествование построено по принципу синтеза трагичных и комичных моментов: то некое подобие анекдотов (которых, впрочем и так немало в рассказах героев), сцены всеобщего счастья, то кризисы, безысходность. Такое трагикомическое повествование, на мой взгляд, лучше всего передаёт дух эпохи переломов, великих надежд и их незамедлительных крушений у людей, охваченных «таинственной страстью». Сам автор в предисловии говорит, что под таинственной страстью подразумевает страсть к писательству, к творчеству, но на протяжении романа даётся ещё несколько вариантов расшифровки названия и «страстности» эпохи: гуманность, любовь к народу – в понимании Роберта Эра (по Ленину), страсть к предательству – в понимании Нэллы Аххо, страсть к новым ритмам и рифмам – в понимании той же Нэллы и Яна Тушинского. Первые два варианта интересны антитезой: с одной стороны, талантливым людям, «хорошим ребятам», нужно сплотиться, чтоб вместе противостоять гнету власти (повтор «Возьмёмся за руки, друзья» Кукуша Октавы), с другой – «не кучковаться», чтоб не «замазать» близких (политика Яна Тушинского). Герои принимают разные решения, образуется некая прямая взглядов главных героев: Ваксон как противоборец власти - Роберт Эр как мятущийся – Ян Тушинский как принявший правила ЦК КПСС. К странному компромиссу приходит Роберт Эр: внедряется в партию, чтоб помочь своим, но остаётся практически индифферентным, оправдывая это ответственностью за благосостояние своей семьи («младшей дочери всего восемь»). И каждый из них верит в истинность своего пути, каждый из них предпочитает чувствовать себя загнанным волком из песни Вертикалова, каждый из них по-своему прав. И над всеми их надеждами – шутливый текст джаза («Победим, не забздим»). Хотя помрачнение рассудка и смерть Эра, наступившую ранее прочих участников прямой, можно рассматривать и как несостоятельность его позиции… Говорить об образах героев практически нечего в том смысле, что автор дал пояснение в предисловии – это герои художественной действительности, имеющие своих прототипов. Лично мне были куда больше интересны образы Ралиссы Аксельбант и Милки Колокольцевой и связанный с ними мистический Пролетающий-Мгновенно-Тающий. Девушки – идеализированные «боевые подруги», совмещающие в себе удивительную красоту, своеобразный ум и бесшабашную отвагу, этакие покровительницы талантов (собственно, этим можно объяснить их перебежки от одного лирика к другому). А их защищает куда более могущественный, незаметный, но всеми ощутимый поэтический дух. Сама по себе лирическая составляющая романа (творчество, любовь, дружба и т.п.), честно говоря, понравилась мне куда больше политической, «идейной» части, если только их можно разделить в романе. А ещё особо отмечу превосходный язык повествования и замечательную иронию.

Ответ на комментарий # Все правильно, но не соглашусь, что политике мало место уделяется. Там фактически все события подверстаны к 21 августа 1968 года, то есть событию чисто политическому...

Ответ на комментарий Дмитрий_Харитонов # Конечно, вторжение войск в Чехословакию стало неким камнем преткновения надежд и стремлений шестидесятников, но ведь не политика автора интересует в первую очередь, а то, как отреагировали на это действие герои его романа. По сути, ведь никто из них не выражал открытый протест (описаны только какие-то планы или попытки), не велось никакой борьбы: кто-то уехал и сдался, кто-то приспособился и остался. Могу предположить, что подвёрстка к этому событию в романе служит именно проверкой на прочность героев. Например, можно сказать, что ввод советских войск в Чехословакию имеет параллели с последней сценой травли Ваксона и Ралиссы: власти просто припугнули, показали свою мощь (там - танками, здесь - автомобилями), указали на неверность скользкого пути целой стране и отдельным людям, могли подмять, уничтожить - но остановились на предупреждении. В итоге этой "проверки на прочность" Чехословакия сдаётся без борьбы, и точно так "капитулируют" из СССР Ваксон и Ралисса. То есть, я думаю, политика в романе постольку, поскольку невозможно охарактеризовать данную эпоху без политической ситуации.

60-ки не только направление в литературе, это целая философия, целая наука лавирования между цензурой и искусством, между властью и народом. Наука, у которой не было законов, не было правил, каждый художник создавал свою дорогу. И хотя, в конечном итоге, никто не смог бесконечно удерживаться на этой тонкой грани, все же направление просуществовало около 20-ти лет. Что касается состояния, так называемых, непечатных авторов, то оно может быть выражено строфой из стихотворения Высоцкого «Вертикаль» (надеюсь, что не перепутал название): Здесь вам не равнина - здесь климат иной. Идут лавины одна за одной, И здесь за камнепадом ревет камнепад. И можно свернуть, обрыв обогнуть,- Но мы выбираем трудный путь, Опасный, как военная тропа. Особенно последние три строчки. В романе Аксенова «Таинственная страсть» раскрывается парадокс поколения, разочаровавшись в социализме, шестидесятники ещё продолжают верить во власть, её либерализацию, не смотря на то, что прошло совсем немного лет со времен сталинского террора. Рассвет эпохи шестидесятничества, как показано в романе приходится на 1968 год, и он же является началом кризиса (Ваксон первым ставит под сомнение идеологию советского союза во всей его истории, а не только сталинское время). Почти с самого начала, а если быть точным, с места, где описываются хрущевские «чистки», у меня создалось впечатление присутствия в романе какого-то страха, изначально я списал это на состояние Ваксона, но по ходу повествования становится ясно, что герой не боится и это выражается в его действиях (главным образом в главах посвященных альманаху «МетрОполь»), напротив, у него скорее излишняя смелость (или точнее отчаянность), и тогда мне подумалось, что это страх самого Аксенова во время написания романа, своего рода психологический стресс от повторного переживания и, возможно, переосмысления всех гонений и их возможных последствий, которые обрушились на автора. Об этом косвенно свидетельствует особенность употребления в тексте ненормативной лексики – где-то данные слова написаны как есть, где-то буквы в середине слов заменены точками, где-то изменен порядок букв. Такое ощущение, что Аксенов настолько привык к критике, что борется с этой критикой внутри самого себя. Также на страх косвенно указывает название: в стихотворении Ахмадулиной, из которого взято словосочетание «таинственная страсть», страсть рифмуется со страхом, а контекстуально (и фактически, в непечатном варианте) с властью, таким образом, страх и власть – взаимосвязанные понятия. Ну и плюс в приведенных в конце романа стихотворениях Роберта Эра (Рождественского) тема страха играет не последнюю роль. Несмотря на то, что роман, написанный в 2007 году, о шестидесятниках он, как мне кажется, более чем актуален в наши дни – как герои романа опасаются очередной глупости советской власти, так и сейчас (сужу по себе) с каким-то «подкожным» страхом заходишь на новостные сайты. У романа очень легкий слог (что, по-моему, вообще характерно для Аксенова), также стоит отметить очень лаконичный и тонкий сарказм (не совсем по теме, но что-то подобное встречал у Алексея Свиридова, также известного, как С.О.Рокдевятый, в «Звирьмариллионе»). Единственное, что осложняло прочтение это необходимость постоянно сверяться с биографиями прототипов героев, политических деятелей и некоторых исторических событий, что замедляло скорость чтения . В целом, не смотря на всю свою злободневность, книга производит приятное впечатление хотя бы тем, что описываемые события настолько яркие, что волей-неволей погружаешься в них. P.S. Эх, жаль чуть-чуть не успел закончить отзыв в день рождения Беллы Ахмадулиной.

Роман побуждает вспомнить, а временами узнать больше фактов об «оттепели», подробнее ознакомиться с биографиями героев «Таинственной страсти». Открывает личности с другого, малоизвестного ракурса. Позволяет лучше познакомиться с деятелями, глубже их понять. Взгляд именно изнутри, глазами непосредственного участника, жившего и творившего в то время, знания не теоретические, не записки отстранённых критиков, теоретиков, не просто слова, а именно атмосфера 60-70-х г.г. роман втянул меня внутрь того времени, отчасти позволил представить всё на своей шкуре, глубоко прочувствовать тот мрак. Из-за серого и липкого страха, ощущения тогдашнего гнёта правительства, творившейся несправедливости и какой-то беспомощности и безысходности читать морально тяжело. Образы и атмосфера очень давят. («— Я лучше вас знаю, где кто работает! Работают веселые здоровые люди, а не затаившиеся враги!» Да уж, если начальник сказал, что бурундучок – это птичка, значит бурундучок – это птичка. Даже не знаю, что страшнее, такая диктатура со стороны власти и бесправие «простых смертных» или безграничная вера людей вождям, их своего рода зомбированность в сочетании с простотой, или Когда чуть ли не под страхом смерти приходится заполнять именно предложенные диктаторами формы «счастливого советского человека», независимо от того хочешь ли ты повторять очертания этих форм.) -На примере отчима Эра (по внедрению идеологии марксизма-ленинизма) показана жизнь многих семей 60-х годов. -А чего стоит эпизод с шортами? Несведущему человеку может показаться абсурдной и нелепой выдумкой автора, но увы… -Или вот напитки не больше двух в руки, а то вдруг не хватит… -Не говоря уж о путешествиях в «забугорье». О таких путешествиях «простые смертные» только мечтали, в отличии от некоторых представителей «как-бы свободной литературной богемы». -Коммуналки и отдельное жильё! Да! Когда дедушкой, в 1961 году была получена 2-хкомнатная хрущёвка (в коей сейчас живём мы с супругом) на 2 взрослых и 2 разнополых детей, вся семья рыдала от счастья. 10-летний дядя и 7-летняя мама полгода не могли привыкнуть, что зайдя на кухню можно брать и есть всё, что приготовлено, они думали, что это еда соседей. А уж в послевоенные годы получить отдельное жильё! Это ж из области фантастики! -Кока-кола. Я была ещё совсем маленькой в годы перестройки. Дядя, приехав из командировки (не помню, откуда) гордо презентовал моим родителям несколько бутылочек фанты. И вот выбрались мы всей семьёй в парк им. Тищенко, родители с трепетом и благоговением открыли бутылочки, дали и мне, как какое-то чудо света, нектар богов, а я не оценила их восторга, глотнула, сморщилась и констатировала: «она солёная». (Я тогда ещё не знала всех вкусовых определений!) Возникло ощущение своего рода расщепления личности на Вакса из 60-х и Аксёнова наших дней: некоторые отрывки очень яркие и сочные, а некоторые как будто размытые. Скачки во времени, некие куски воспоминаний автора, конечно, затрудняют концентрацию. Но восхищает лёгкий слог, дерзкий, не без сарказма (а по-другому, пожалуй, нельзя) Почему-то с середины произведения ассоциативно чётко всплыл роман Булгакова «Мастер и Маргарита» со всеми «прелестями» советской цензуры и власти. Аналогия между Мастером и Иваном Бездомным и, соответственно, некоторыми Авторами и авторами 60-70-х. (— А вам, что же, мои стихи не нравятся? — с любопытством спросил Иван. — Ужасно не нравятся. — А вы какие читали? — Никаких я ваших стихов не читал! — нервно воскликнул посетитель. — А как же вы говорите? — Ну, что ж тут такого, — ответил гость, — как будто я других не читал? Впрочем... разве что чудо? Хорошо, я готов принять на веру. Хороши ваши стихи, скажите сами? — Чудовищны! — вдруг смело и откровенно произнес Иван. — Не пишите больше! — попросил пришедший умоляюще. — Обещаю и клянусь! — торжественно произнес Иван.) Как тяжело было выжить Мастерам на родине. И партийную ахинейную пропаганду писать тошно, и истинные переживания и отношение излагать страшно, да и чревато последствиями. Такое ужасающе беспардонное вторжение в святая святых литературы. Цк КПСС запускало свои грязные щупальца везде (в литературу, культуру, частную жизнь) Хотя не так страшно, как при Сталине. Но, на мой взгляд, хрущёвская оттепель тоже спорная «радость», (как в том анекдоте «Очеpедь. Последним стоит негp. К нему подходит мальчик: - Цыган, ты кpайний? - Я не цыган, я - негp. Мальчик чешет в затылке: - Пpедставляю, какие у вас тогда цыгане!») Интересно показана коммуна интеллигенции: вот, вроде бы и дружба, приятельские отношения, совместные попойки, опять же разбег в разные стороны по политическим убеждениям и вот он, казалось бы, конфликт и дружба врозь (дружить с нерукопожатными опасно и недостойно), но способность снова объединиться в трудную минуту, против общего врага или в горе. Аксёнову прекрасно удалось передать читателю своё отношение к тем или иным персонажам, хотя и не все образы получились одинаково живыми, индивидуально неповторимыми. Особенно забавно читать коктебельские диалоги среди дам: сквозит именно мужской слог. И не потому, что женщины без мужских ушей не пошлят и не «выражаются» (ещё как выражаются и отвешивают такие комментарии по отношению к мужикам и друг другу, что матросне и сапожникам впору краснеть как подопечным института благородных девиц), тут скорей дело в формулировках, использовании отдельных слов, определений. Грустно расходятся Ваксоны и Эры с Бокзонами. Люди начали меняться, Поменялись ценности, поменялись взгляды на жизнь. С супругом дискутировали на предмет Пролетающего-мгновенно тающего, но так и не смогли определиться это Бог или ангел. Вот он! «Атеистично крестящийся счастливый» советский человек. Повествование вызвало во мне бурю эмоций. Есть здесь что-то ностальгическое, и светлое есть, но и ужасного много. Как же хорошо, что мне повезло родиться в 86, а не раньше, хотя и наше время имеет свои «радости жизни», но у нас есть пусть и не абсолютная, но свобода выбора. Сильное произведение, не оставило равнодушной, глубоко и ярко запало в душу.

Ответ на комментарий Катерина_Герчи # Ух, как родная жена-то подрезала

Ответ на комментарий Корнеев_Александр # Ну, засмущаешь же

Ответ на комментарий Корнеев_Александр # Времена меняются -- власть все та же. [497x282]

Наконец-то дочитала роман. Книга оказалась очень объёмной и глубокой: автор, свидетель и непосредственный участник событий тех лет, щедро поделился своими впечатлениями и воспоминаниями. Однако это не учебник по истории, не биографии ведущих литераторов 60-х годов и не автобиография, и чтобы подчеркнуть субъективность творения (преобладание личного восприятия над чередой медицинских фактов), в предисловии автор оговаривается, что хронологической точности от романа не следует, также не следует искать "графической схожести портретов и полной психологической близости героев и прототипов". Поэтому изменены имена всех прототипов - по созданным Аксёновым именам героев можно проследить ассоциации, вызванные у него тем или иным поэтом. Самый яркие примеры - это романические имена героев, напоминающих Булата Окуджаву и Беллу Ахмадуллину - Кукуш Октава и Нелла Аххо. По мнению Аксёнова, имя Булат слишком уж не соответствует мягкому и грустному характеру барда. Имя Белла-Нэлла почти одно и то же, а вот её романической фамилией стал возглас восторга "аххо!", выражающее восхищение. А ведь и вправду, гениальная поэтесса была красивейшей женщиной. Про себя Василий Аксёнов тоже не забыл - и воплотился в романе под именем Аксён Ваксонов. В первой части романа Аксёнов рассказывает о появлении литературной богемы 60-х и воссоздаёт её атмосферу , её настроение, характеры, принципы. Сначала Аксёнов поясняет, что богема была разная, поэтому первая часть начинается со знаменитого "хрущёвского разноса" в картинной галерее и продолжается на собрании, где отчётливо становится видно, где "свои", а где - остальные. "Свои" твёрдо отстаивают право свободного творческого самовыражения, пробуя на прочность жёсткие рамки требований партийных деятелей, не всегда имеющих к искусству хоть какое-то отношение, остальные - слепо существуют в этих рамках. "Свои" чувствуют, что сила искусства в правде, в его подлинном (общечеловеческом) назначении. Удел остальных - пропаганда достижений партии и лобзании вождей. Чтобы удобнее было противостоять государственной идеологической машине, "свои" объединились и образовалось государство в государстве. Аксёнов подчёркивает это созданием образа республики Карадаг, гражданами которой были не только художники, но и сочувствующие им простые люди. Иначе говоря, "хрущевский разнос" создал шестидесятников, республика Карадаг просуществовала вплоть до падения СССР в начале 90-х. Конфронтация Карадаг - СССР и есть основная сюжетная линия романа (причём проходит она не обязательно между художниками и чиновниками, но и в семьях "республиканцев", когда, например, возникает необходимость вступить в партию, чтобы не умереть с голоду), победы республиканцев в виде обмана цензуры, вывоза непечатного произведения за рубеж, перемежаются с поражениями, чувством бессилия, например, во время введения советских войск в Чехословакию. Интересно, что вторжение в Чехословакию дублируется вторжением представителей властей в республику Карадаг. Но в романе присутствует не только политика. Образы романных поэтов и художников дополняют произведения их реальных прототипов. В романе много сцен, где собравшиеся неважно где творцы читают или поют свои произведения друг другу, и уже к середине первой части становится понятно, что декламация для них - не дежурное выступление, а способ общения между собой, такой же обычный, как застольные разговоры для простых смертных. Во всех этих сценах царит атмосфера непринуждённости, свободы, естественности и любви. Кратко эти сцены можно описать так: если избавить их от всех признаков времени и национальной принадлежности, то может показаться, что события происходят где-нибудь в Древней Греции, во времена полисов. Вторую сюжетную линию представляют неисчислимые любовные перипетии, в которых под конец сложно не запутаться. Во второй книге Аксёнов переходит к жизнеописанию последних тридцати лет жизни шестидесятников. Начинается книга описанием похорон Влада Вертикалова (Владимира Высоцкого). И здесь не обошлось без политики: автор замечает, что собравшаяся огромная толпа как бы намекнула партии, что насильно мил не будешь. На похороны барда совершенно добровольно собралось больше народу, чем по обязаловке на какие-нибудь маёвки. Основными политическими событиями здесь являются убийство Кеннеди, разрешение евреям и их родственникам покинуть СССР и собственно падение СССР. Заканчивается книга портретом смертельно больного Роберта Эра (Роберта Рождественского), в общем, вторая часть очень грустная. Убийство Кеннеди среди карадагцев породило смертельный страх ядерной войны - все были уверены, что Ли Харви Освальд не сумасшедший, а агент КГБ, и за убийство президента американцы будут мстить. Вполне легальная возможность покинуть СССР расколола Карадаг на тех, кто не хотел уезжать и тех, кто принялся искать еврейские корни у себя хоть в сороковом колене. Однако не так сложно оказалось найти у себя еврейские корни или родственников, как выжить заграницей: к удивлению эмигрантов, их там никто не ждал - и подопечным Эвтерпы частенько приходилось работать барменами и таксистами. Появилась свобода, но добиться такого уровня признания и известности, как в СССР, не получилось ни у кого, кроме Солженицына. Те, кто остался, сделали выбор не в пользу строительства коммунизма, а в пользу признания, ведь настоящий художник без него просто не существует (иначе как он узнает, что он настоящий?). Другой проблемой карадагцев, правда не всех, а тех, кто состоял в партии, стало гнетущее ощущение раздвоенности бытия. Приходилось писать для партии, и из-за этого со временем пропало ощущение себя настоящего; отсутствие этого ощущения мешало сделать окончательный выбор. Этот "второй фронт" перестал существовать только вместе с падением СССР. Но, как показала история Роберта Эра, он не ушёл бесследно и безболезненно. С падением СССР пришло ощущение некоторой неловкости за то, что приходилось творить "не по-настоящему", на заказ. Теперь можно было публиковать всё, писать как хотеть - но уже мало кто хотел слышать, крик души воспринимался как коньюктура. И всё это под конец жизни. Повезло только Ваксону. Его мораль - будь верен себе, и не пропадёшь. В постсрикптуме описана сцена прощания с Робертом Эром, на которой собрались все, свои и остальные. Похороны известнейшего поэта символизируют конец эпохи. Немногословные диалоги между собравшимися выявляют произошедшие изменения в отношениях между когда-то заклятыми врагами. Кому-то когда-то всемогущий Юрченко и стал приятелем, но не Ваксону. Он себе не изменил.

Ответ на комментарий Корнеев_Александр # Страх, увы, неотъемлемая часть советского бытия. Это Вы точно прочувствовали

Ответ на комментарий Катерина_Герчи # Моногообразно и многомерно. Очень самостоятельно - и очень приятно читать

Ответ на комментарий # Очень солидно. А тема отчаяния, правда, сопутствовала "шестидесятникам".

Ответ на комментарий Дмитрий_Харитонов # А про Карадаг-СССР - оригинально

Ответ на комментарий Дмитрий_Харитонов # Спасибо!