Простая смёртная

Николай с финской вторую жену привёз да с ребёнком шестимесячным, Сеец фамилия, из Прибалтики, Тоней звали. Первая-то в Митино осталась, а эту куда девать? К Сарычевым... Вот она у меня и прожила всю войну.
Решила я второго квартиранта взять. Пришла к одним, у них с окошек течёт, он спит голова на льду, и дверь не закрывается, обледенела.
- Михаил, как ты тут спишь?
- О, чай-чай, ничего. Да, чай, не на улице.
- Айда ко мне жить.
- А чем платить?
- Никакой платы, дров привезёшь и всё.
На конюховке работал. Объяснила ему, как мой дом найти, фамилию свою сказала.Те, у которых он живёт: "Куда идёшь? Там на одну половицу стань, на другу - стыдно". Пошёл.
Тоня в окно смотрит: "Это не твой квартирант бегает?" Он фамилию мою не запомнил, бегает с чемоданчиком по деревне, спрашивает Сорокину... Нашёл.
Поставил чемоданчик, взял быков на базе и за дровами уехал. День проходит, нету. Полночь - нету. Тоня говорит: "Замёрз твой квартирант". А ночь светлая. Слышим, заскрипел воз, сухостою такую возину прёт. Сбросил, откидал, угнал быков на базу, пришёл, постучал. "Вот, хозяюшка, привёз."
- Видела, видела, садись кушай.
Ест.
- Поел, ложись спать, хочешь - на полати, хочешь - на печку.
Полез на полати.
Живёт наш квартирант. Вот давай за Тоней ухаживать. Тоня почту возила. Приду, говорит, он лошадь запрягает, - квартирант какой услужливый, - вожжи подаёт, кнут подаёт. Что в столовой получит, мальчошке даёт. Да не давайте, он же сытый. А тот: папа, папа... Привязался Тонин мальчишка. Михаил по вечерам игрушки вырезает...
Теперь давай этот Михаил Тоню сватать. Тоня: "Лане надо сказать". Вот он ко мне:
- Чай-чай, Ланя.
- Что?
Замолчит. Опять:
- Чай-чай... да вот я Сеец говорю давай поженимся.
- Она тебя лупить будет. У неё муж на востоке.
- Чай всё будет хорошо.
Оженились: сёдня живут, завтра она его выгоняет. Он: "Я б давно сам ушёл, да Лани стыдно".

Скота много нагнали на участок. Мясокомбинат не успевал обрабатывать. Возле сарайки канава, утром встала, полная овечек. В озеро полезли. А мороз сильный ударил, холодина. Замёрзли. Люди их и кололи, и ели... Квартирант катИт навершних, ведро под рукой: "Вот, хозяюшка, жарьте, варите да и мне немножко..."
А курдюк такой лежит в ведре, его топи, дочего он вкусный.
- Не-ет. С кем кололи, с тем и жарьте, и ешьте.

Там одна придёт, хоть Лиза Жданова, разговоры по всему совхозу пойдут.

Приходит однажды под вечер военный, большой чин, - "Кто хозяюшка? Покушать бы творожку, сметанки... Имеется?" - "Имеется, только хлеба нет." - "Нет-нет, хлеб свой"
Всё подала, Тоне наказала, "Тут молоко дашь, я пошла".
Накушался, сто рублей положил на стол. Я прихожу, она мне их подаёт.
- Тоня, да ты не с ума сошла?
- Ланя, как он залез в карман, как вытащил вот таку пачку денег. С ружьём он. Пришёл поохотиться. Четырёх солдат ему дали. Обувать, одевать. Вот кака шишка!
- Куда пошёл?
- К городу.
Бегу... Темно... Луна взошла, он на горку поднялся. Кричу: "Дяденька!" Остановился. "Вы в этом селе кушали?"- Хоп ему эти деньги...
- Извините, я мало дал.
- Ещё мало? Така деньга!
- А сколько надо? У меня мелких нет.
- Никаких не надо, - повернулась, побежала.
- Постой!.
- Что ещё?
- Возьмите хоть десятку. Я же пошутил, что мелких нет, - подаёт мне десять рублей
- Там на помойке у столовой собирают... завтра им раздам.
- Спасибо. Научила меня жить.
Вот как. Простая смёртная.
- А где ваши солдаты обувать-одевать?
Он засмеялся: "Отправил к родителям. Я без них справляюсь".

Письмо

Мать моя! письмо пришло к году как...
Контора говорит: надо подготовить Ланю. Женщины пришли на крыльцо. Одна говорит:
- Мне от моего письмо пришло.
- Утебя на Востоке сидит, что тебе не придёт.
- Да вот пришло. А тебе бы пришло, ты бы заплакала?
- Мне... Только от радости.
- Ну вот слушай, буду читать от Вани письмо (у ней муж тоже Ваня): "Здравствуйте, мои любящие дочери, дорогая и любящая жена..." Да-да, Ланюшка, это твой...
Коло году не было от него ничего. Но как оно пришло? Оттуда нет печати и тут не поставили. Это кто-то подделал... Завтра дали подводу. Съездили на мясокомбинат. Сличили почерк.
Вот ждать второе письмо. Да через три месяца только пришло. Я с письмом да в военкомат. Так получала пятьдесят рублей, вместо пятидесяти стали двести платить. Тут так-то противно, а тут ещё деньги какие-то. По 200 рублей каждый месяц.
- Зачем мне 200 рублей, я же 50 получаю.
- Вы потеряли кормильца.
- Он живой, письмо пришло.
- У вас живой, а у нас нет. Как получали, так получайте.
Я их все до копеечки раздала Я же зарок дала, что буду помогать людям, чтобы муж вернулся, и чтобы ему кто-нибудь там помог...
Вот он уже дома с месяц, опять прислали 200 рублей. Ваня поехал в военкомат. Комиссар: "Фамилия сходчива. Не у вас ли такая жена?" Моя, моя, говорит, моя.
На работу вышел, прекратились деньги.

Украли - один грех, подумали - сто.

Всем давали сено косить по два дня. Тогда вобче красноармейкам давали всего: сено вывезти, пашню спахать... Мы косим с подружкой, с Клавой Чигриной, - Черемихин едет. Я подумала, с моими детьми что случилось. Клава: "Ой, попадёт нам, Ланя, за этот поляк". Черемихин: "Товарищ Сарычева!"
- Щас, Тимофей Петрович, оденемся и выйдем.
Выходим из-за кустов.
- Товарищ Сарычева! У меня зерно горит, а вы сено тут косите. Из-за вас из-за одной все тока горят. Ни одна не идёт на работу, детей не с кем оставить. Давайте собирайтесь, поедемте... В садике сегодня будете, детей без вас не несут в садик, у меня столько ворохов хлеба горят...
- Тимофей Петрович. Я на одну корову накосила. Этот год буду две держать.
- Щас приедем, заходите в контору, сколько надо сена, столько выпишу.
Литовки привязал, прёт нас на таком Гнедке, литовки только брякают. Без кучера ездил, один всю коробушку занимал.

Подушки свои приносили в войну. У Очинниковых по подушке вши ползают. Я их отправляю обратно. Рубашки носят на левой стороне. Как в садик идти, на правую одевают. Другой бедный, а чистый. Там ещё старуха хоть в соху запрягай. Столько посылок получали, с фронта. Овчинникова поставили директором совхоза после Черемихина. Боевой офицер. Тыловиков сократили, фронтовиков трудоустроили. Мария, простая женщина, вдруг стала женой начальника. Мне медаль выслали, он ей отдал.
Овчинников:"Сколько магазинов перебрал, не мог туфельки найти на свою Марью". Большелапая.
У Карманова ноги в цыпках (Мишка Карманов, сын Румянцевой). Орёт на весь совхоз. Мыла-мыла. Ещё мыло надо было принести своё. Чёрные ноги. Отмыла.
А там ещё Машенька... Как забирать детей из садика, так всё тут расцарапает (шею, грудь). Стану за печку, спрячусь, - все спокойно, забирают.
Заведующая: "Лана. Что у вас каждый день такой рёв?"
А то ты не знаешь?
Стёпанька. Пять лет. Рахит. Заковрелый, своробливый, лежит, не ходит... Ползком до меня доползал. Взяла его домой,распарила, вымыла, окатила, корку с головы сняла. Темечко не зарастало. Надела платьице, со своей дочки. Накормила, спать уложила. А у них, у рахитов: и не говорит, и не ходит, и растёт в голову и в живот, больше никуда, ни в руки, ни в ноги.
Наелся и спит. И спит-и спит, и спит-и спит... Пригласила латышку, заведующую, посмотреть Стёпочку. - "Валя, пойдёмте. Я боюсь. Он не просыпается.". Она посмотрела: "Пусть спит. Не умрёт". Глаза открыл. Слава Богу! А ничего не говорит, и никого ко мне не подпускает. Чтобы не дай Бог кто ко мне подошёл. Щёчки разгорелись... - вот, опять думаю, беда, заболел... Валю позвала. "Нет-нет, это ты его накормила, накупала."
Теперь, Стёпанька стал становиться... А ножки... не ножки, таволожки. А рот большой, - как разинет, - ор на весь совхоз! Несу-несу на руках, поставлю. Пойдёт-пойдёт, устанет...
А мать така забулдыга, Журавлиха. На три дня выходила замуж. Уехала на дальнюю пашню и не является. А бабушка, хороший человек, бабка Доможириха. По полю иду, - батюшки мои! - кто по моей картошке ползает? Смотрю - Доможириха. Говорю:
- Тётя Ульяна? Это ведь моя картошка.
- Ланюшка, я у всех-у всех спросила, чья эта картошка.
И дополола, и говорит:
- Какая ты всё-таки. Ты нашего Стёпаньку отмачивала да маслом смазывала. И вылечила, и откормила, и рубашку дала.
- Это не рубашка, а платьице.
Коромысло украла за Стёпочку.
Соседка: "Кажется, что Мария взяла. У неё твоё коромысло".
Да неужто я буду ей говорить. Украли - один грех, подумали - сто.

Устроило начальство одну городскую в садик.
Она наелась, книжечку взяла, читает.
Говорю заведующей: " Валентина Альбертовна, долго я буду терпеть? Поведём детей в поле, возьмёт одеяло, разложит, читает, а я бегаю, сорок человек детей всё-таки".
Каждый день новое платье.
- Что, ходишь сюда вместо мебели?
Волосы густые, завила шапкой.
- Притеплилась, нашла уголок.
- Ты не имеешь права, - мне.
Она Черемихину нажаловалась, катят, и она вроде вытирает глаза. А он себя вёл так делегатно, раньше был забран как враг народа, на исправление в совхоз прислали. Говорю:
- Я устала. Чтоб на глазах её не было. Или я уйду.
Запрягли на второй день, повезли её в город.

Семь человек окромя заведующей в садике, Клава Чигрина да я местные, остальные приблудные. Внизу столовая кипятила молоко и варили кашу для детей, на втором этаже спальня. Каралек напекём, на печку поставим в тазике, в полдник раздаём. Ещё полдник не подошёл, смотрю, полтазика нет. На другой день опять. На третий вижу, - наша работница с кастрюлькой идёт, платком прикрыла... и ведро ещё несёт. Я её догоняю: "Давай я тебе помогу донести." Каральки, сливки... - всё воровали. И хоть бы в одном глазу. Ни стыда, ни совести. Пообснимывают молоко, для здоровых ничего, а у рахитиков понос. Собрание собрали, я им всё высказала. Я про вас всё сказала, теперь вы про меня говорите. Им нечего сказать. Молчат. Тогда заведующая встала и всё про иеня сказала: "Эта женщина спасла меня от смерти" . Она хотела повеситься. Беженка из Прибалтики. у неё на глазах расстреляли всю семью.

На другой год агрономша, Ариша эта, меня из садика отобрала на огород.

Каки перушки, таки и отрастелушки

Кропани меж двух озёр стоят, мы жили на рёлочке - по леву сторону через дом - озеро Хохловатики, по праву через дорогу озеро Карасье. В Хохловатиках карась камышовый, камышом пах, жёлтый, в Карасьем песчаный, серебристый да крупный, машинами в город отвозили. Однажды домой иду, соседка, Кропаниха: "Смотри сколько твои девчонки рыбы наловили..."
Таки малюточки рыбы поймали... Обоих в угол поставила.
Она: "А я не буду своих наказывать. Там озолотели. Машинами возят."
Конечно, у неё столько детей, столько хозяйства. Муж пришёл на костылях. Дочка спит в траве, так и спит всё лето, простыла, потеряла слух, черви из ушей лезли. Девчушка, Юлька.

Повела своих на берег к рыбакам, рыбёшку несём в платьишках.
- Дед, принимай воров.
- Да это разве воры. Им взрослые положили. Заплыву на середину сети ставить, а ребята здесь шуруют, кричу-кричу им...
- Воры-воры, дед. Вот деньги, продай нам рыбки.
- Да ты что? я тебе ведро...
- Вот возьми деньги, - сама ему моргаю. - Мне надо пообедать да на работу идти, а у меня вот какой обед.
Он догадался.
Мы пошли. Больше никогда никого не слушайте.

У Кропанихи Федька на складе работал. Вот один мешок пшеницы спрятал за складом, вот другой за склад отнёс. Увидели, привели к директору. Черемихин всё прощал. Нюрка забежит вперёд да ему в ноги падает. Отпустил.
- Ну что, Нюра, не будешь наказывать?
- Какой палец не укуси, всё жалко.
- Из маленького большое бывает.

Во время войны Мотя (кладовщица) на гвоздь наступила, да ржавый... нога распухла:
- Никому склад не доверю, только Лане.
А ей ещё надо горох молотить.
А никто не умеет горох молотить. Я говорю, давай я буду молотить. Молотило заказала, сделали плотники. Молотим с Ермолаихой.
Смолотили, веем уже. Он белый, крупный, вкусный. Её мальчик придёт, она ему насыпит гороха в штаны, снизу завяжет, он уйдёт. И так целый день таскал, пока провеяли. Мои детки тоже тут, со мной.
- Что ты им не даёшь гороха?
Смешная.
- У нас своего в огороде завались

Здоровую корову признали больной
Только началась война, пошло безобразие. Стали наезжать всякие комиссии. У одной солдатки признали якобы больную корову. Забрали, увезли. Второй раз явились. Зиновьиха под вечер пришла: "Комиссия приехала. Твою корову признали больной. Вот документы."
- Где эта комиссия?
- В Сидоровке.
Уже поздно, а надо бежать. Три километра беги. Это зимой по озеру бежать, а тут коло самой дороги могилки... Прибегаю в сельсовет. Он закрыт. Побежала к председателю.
Как обеими руками за дужку рвану.. они сидят за столом, чунают уже.
- Кому мою корову надо? Ваша она? Вы мне её дали? "Какое горе, обращайтесь в сельсовет." - Документы рву, в рожу им кидаю, сама реву:
- Вы такие лбы! А я солдатка, я считаюсь нетрудоспособной матерью, я в военкомат пойду, Сталину напишу...
Стращаю, а им ничё... Ничего не петрят, чунают.

Начальство обозлилось

В Кропанях мне все завидовали. Люди голодают, а меня всё есть.
Начальство обозлилось. Две коровы имею, ничего не плачУ. Додумались меня налогом обложить. За две коровы - восемьсот литров молока и около центера мяса сдать, под бычка подогнали. В детсадике работаю, счетоводиха принесла: "Налог тебе. Вот на мясо, вот на молоко.Распишись."
- У тебя муженёк дома, а я буду налог платить...
Пошла в контору.
Дядя Павел (Горбалюк) сидит, дежурит: "Ланя, они у председателя водку пьют. "Она тут пыхает у нас. У ей две коровы и уже тёлка начеку. Четыре скотинины завела..."
- Вон как. Они мне их наживали?
- Только на меня не говори. Съедят.
Захожу. " Что вы тут против меня замышляете?"
Косоротик молчит, а Черемихин: "Кто это наболтал? Кто сообчил вам? Успокойтесь, товарищ Сарычева. Это вам наплели".
- Я не успокоюсь. Я Сталину напишу...
Больше не появлялись.
Прекратился налог. Я Ванино всё выложу да реву.

Горбалюк,из трудармейцев, беженец, в армию не взяли, больной; дошёл до моего крыльца и упал в голодный обморок. Кричу Тоне, квартирантке: "Неси масла". В горло масла залила, оно обратно... Ещё... Проглотил. "Неси молока." Ожил... Потом женился на Марусе. Маруся сама инвалидка, её трактором помяло. А он трудолюбивый, она его и взяла. Она у всего полного. Кладовщица на продуктовом складе. Там всегда мясо было, бочка с огурцами. После войны преехали в Курган. Маруся умерла, перешёл к другой женщине, пятерых детей воспитал...


Приезжай домой

Прошёл год, четыре месяца и три дня... Ворожейка говорит: "У тебя такой гость на пороге".
И контора знала, а мне никто ни слова. Им сидоровский механик сказал.
Женщины пришли: Ланя, ты стоишь тут, а мужик-то у тебя в Сидоровке.
Я оделась и побежала. Бегу помимо конторы. Зазвали меня:
- Ты куда побежала? Сиди дома, дожидай.
А старшая дочь поняла, залезла на полати. А фельдшер сказал: держи вот эти капли на всякий случай. А люди узнали, собрались на крыльце. Со мной за дверями и плохо. Только двери откроются. - Кто там? - Да вот кто. - И он зашёл. А я, говорит, пришёл к дому, - "Ну, это-то наша корова, Бурёнка, а эта-то чья?"
Ушёл - одна корова и ни копеечки денег, пришёл, рука привязана, сам на себя не похожий, шейка вот такусенька... Он хоть сколько бы походил на себя! Как деточка, ещё хуже. Одели рубаху, а там три шеи надо. В госпитале спросили: что ваша жена любит? - Рыбу. - Они два килограмма кеты дали. Такой кошелёчек на горбу привязан, он его тащил. Утром встал да пешком из Кургана...
На курорт хотели послать. Какой в войну курорт. Две морковки давали. Я ему написала в госпиталь: "Приезжай домой. Столько литров топлёного масла, столько сливочного. Бычка закололи." Все мужики и таскали это письмо по палатам.

Как отъелся наш папа! Он сроду такой не бывал. Всё ему пеку, готовлю. Три месяца отдыхал. Рука перебита, привязана.
- Пойду на работу. Что она, мешает? Привязана.
Потом как взялись ноги болеть. Как будто он в кипяток встал. Пузыри белые. Утром лопнет, - мясо красное. Нервы успокаиваются, а это отзывается. Сделаю перевязку, к вечеру опять надулись. Уже лето, всё это продолжается. Приедут из конторы, ноги забинтованы, так и поедет. А тут рука стала отниматься. Сложили неправильно. Он при смерти был. Операцию делали, врачи думали, раз он такой здоровый, наверняка пьяница, двойную дозу наркоза дали, он не просыпается. Насилу и пробудили.
Врач: "Ну ты нас и напугал... А мы думали, что ты пьёшь".

В русскую веру

Ваня ездил с отчётами в Курган. Одной с детками страшно оставаться.
- Ваня, возьму я эту мордовку к себе.
- Она вшивая.
- Да неужто я вшей не оберу.
В баню не ходила, на себя не стирала, кто её ни возьмёт, все её выгоняли. Я её взяла. "Шима, пойдёшь ко мне жить?
- Ты смеёсся.
- Знаешь что, я серьёзно тебе говорю. Вот я выбелю квартиру, тогда тебя приглашу. Только никому не говори, что я тебя беру на квартиру. Я за тобой девочку пришлю.
Она сразу же и похвасталась: "Я пошла к Лане жить".
Ей: "Ты не сдурела?"
Вот она идёт вся в ремках. У ней такой ящичек был, там клопов... и деньги в ящичке. Подушка, как земля. Сама не мылась, а то подушку стирать. В ботинках была и в чулках. Денег много, все подала мне: "На, прибери."
Ваня уехал (с отчётом), всю ночь учила её стирать. Щёлоку наварила. Голову вымыла. Там вшей... Керосином напатрала, полотенцем завязала, как они заходили, как она закричит: "Ой, они мне голову отъедят".
Утихли. Вывели вшей. "Давай садись в корыто." Она хохочет. Моется. Уже темняется. Шима, куда будем девать чулки, ботинки, шаль, фуфайку? Сожжём? Фур в печь! Сгорели. Она сидит в простыню завёрнута. Я к соседке пошла, к портнихе: "Мария, на вот, шей".
- Кому?
- Шиме.
- Вот, язви, охота тебе связываться. На что это тебе?
- Я не буду, ты не будешь... Надо же человека в люди вывести. Давай её в русскую веру введём.
Сшила юбку, кофту, утром кричит: "Айда! Готово всё"

А уж как я в баню её приучала ходить, - народу удивительно, что Шима в бане. Старуха Бояркина:"Шима-то не та!" А то говорила: "Начто ты им такая грязная".
Так привыкла в баню ходить, - "Скоро в баню пойдём?" В бане мне шепчет: "У этой лямки не простираны". Така довольна.
Спать не даёт от радости: ты меня всё учи-учи, пол мыть, стирать... - Так, Шимонька, так, научишься. Я полы подмывала каждый день. Она научилась. Я выйду, она уже на кухне пол вымыла.
- Шимочка!
- Пыль садится. Поеду на родину, пусть посмотрят. Я здесь не буду после вас жить...
Заправила ей с простынью, с кружевами, а то заковрелая была, худющая.
Вдруг реформа. Другая форма пошла денег. То тридцатки были, у кого были дома, пропали. А её деньги лежат у меня в ящике. Ваня взял, через банк оформил.
Вот на другую юбку денег даёт. "Не жалей денег. Мне ещё выходное платье надо". Проходит некоторое время: "Ты попроси Марию, чтоб она сшила пальтушку".
Тут такая стала, куда тебе, платочек завяжет по заушки. Голосование было. У ней уже шаль хорошая появилась. Пошла голосовать. - "Все на меня как на чёрта уставились."
Какую я с неё женщину сделала. Один овдовел, стал её сватать. Пришёл, она засмеялась и говорит: "Жених нашёлся".
- На кой он мне чорт, у матери два сына, обстирывай...
Сядем вечеровать, она вяжет и я что-нибудь делаю. Она притворница, полголоса рассказывает, не улыбнётся, а я закатываюсь от смеха. Ване интересно стало, что это я так закатываюсь, выходит из спальни. Шима: "И тебе сейчас расскажу. Посадил меня Овчинников (директор) зерно караулить на северный участок. Утром спрашивает: "Ну как, Шима, дела?" А я боюсь из сторожки выйти, - дадут по башке. Тут уж така яма выбрана, с ворохов берут зерно. Тот приедет с возом, другой, там яма выбрана, там... Он им сам говорит: "Берите ночью". На другой день, думаю, я тебе устрою... Волосы разлохматила, слюну распустила. Он подъезжает: "Асаева, что с тобой?"
Я никакого слова не говорю. Думаю, с ворохов берут, а мне отвечать.
- Асаева, ты сможешь в ходок перейти?
- Нет, с этого места не уйду, умру тут.
Положил в ходок. Везёт меня на своей выездной, я свесилась с коробушки, слюну пускаю.
- Асаева, куда тебя? Фельдшера надо...
- И фельшера надо, и мне бы земли под картошку, картошка дорогая.
Картошку продала - вот откуда у меня денюжки. На базу меня перевёл. Мешков шерсти много стоит, только-только овечек остригли. Опять наказывает: "Приедет сегодня с мясокомбината на лошади. Этот мешок ему отдай". Взяла лопатку, яму под кустом вырыла, спрятала мешок. В другой мешок хахаряшек наклала. (У овцы под животом одни хахаряшки.) Приезжает с мясокомбината: "Ничего директор не говорил?"
- Сказал, мешок отдать.
Сбыла хахаряшки. Директор говорит: "Шима, ты что наделала?"
- Что я наделала?
- Ты мешки перепутала.
- Наверно, забыла какой...
Мешок шерсти продать, сколько денег сразу... Назначает меня ямы копать на Северный. Строили пригоны или чёрт-те что. Поллитру обрату даёт на обед. С обрату много накопа
ешь. Встала пораньше, лучшую корову подоила, напилась молока. Теперь можно и копать, легла, согнулась. Овчинников подъезжает: "Асаева, что стобой?"
- У меня так живот режет. Обрат выпила. Как начну яму копать, умираю.
- А полоть тебе ничего?
- Ничего."

Другая бы копала да копала. Всё в войну было. Как стала у меня жить, всё это прекратила.
Живём. Сваты ходят. Шима уже агрономшу возит по полям. Потом агронома взяли, стал её угощать, совращать, живи с ним... Бегала от него. Бегала-бегала, надоело бегать, ушла опять на базу. На базе новый зоотехник. Приходит на работу, здоровается с женщинами: "Здравствуйте, проститутки". Женщинам обидно.
Приехала комиссия с мясокомбината, заседают у директора. Шима постучалась, зашла, поздоровалась: "Здравствуйте, проститутки!"
Директор: "Шима! Ты что говоришь..."
- Я зашла про корма спросить, не знаю по-русски, с нами зоотехник так здоровается.
Комиссия его тут же сняла. Второго поставили. Тоже подлаживается к Шиме. Шима ему: "Приходи за базу". За базой рабочие уборные переносили, ямы остались. Солому привезли:
- Шима, куда солому?
- Сюда, - затрусила ямы соломой.
Как вскочил этот новый в яму, так по этих пор (по пояс) и она орёт:
- Ой, товарищи, помогите, утонул зоотехник.

Вот какая проходимка была. Мне с ней было хорошо.

Приходит, ревёт.
- Что ты, Шима?
- Уволилась. Раз вы уезжаете, и я на свою родину поеду...
Заплакали мы с ней.
Одела всё на себя хорошее, сверху ремки наздевала. Как она обнимала меня да в ноги кланялась...
- Ладно, Шимочка, ладно.
Проводила её задами к озеру, и никто не знал, что у меня Шимы нет. Дядька один с мясокомбината приезжал, побыл в конторе, поехал обратно. Шима: "Я с тобой до города дойду"...

Не ищи добра в селе, а ищи в себе

Дожди, дожди... Раньше боялись, что пшеница поляжет. Семнадцать десятин было пшеницы. Ездили всё, любовались. Радовались урожаю. Вот подденет он тут! - все говорили.
А другой год не лилось да не лилось, да морозом ударило...

В Кургане базар ещё старый был. Девчонка молоденькая купила мясо, рассчиталась, кошелёк оставила на прилавке. И я тут стою. Продавщица хап его в карман. Я говорю: давайте сюда, она прибежит. Стою, жду. Мне бабушка маленькой наказывала: вот лежит золото, ты или пройди, или на видное место положи. Никогда не радуйся на чужое, всегда своё будет.

Учила пол мыть: ты в уголочках, в уголочках мой, а середина и так вымоется. Стирать учила, говорила: бельё не держи грязное, это как покойник - бельё лежит грязное.
Дедушку убили, десять детей осталось. Три дочери, семь сынов, всех выростила.

Бежит эта девчонка. У всех по рядам спрашивает: я у вас кошелёк не оставляла? я не у вас оставила кошелёк? Сама ревёт. Сюда добежала. Ты чего ревёшь? - Тётечка, получила зарплату, 80 рублей. Мясо брала и оставила кошелёк... - Это твой? - Тётечка, мой! Сколько вам дать? - Иди ты иди, да не разевай рот.
Пошли с ней. Я, говорит, сиротка.
Вот как.
- Муж спасатель.
- Кого же он спасает?
- Пьяные в Тоболе купаются, тонут.
- Ты с какого года?
- С сорок седьмого.
Раньше качули в Пасху ставили. И никаких спасателей. Целую неделю, с воскресенья до воскресенья, никто работать не будет. Качаются, гуляют, пляшут, песни поют. А теперь железяк наставили и никакой радости.
В сорок седьмом наводнение было. Домина плывёт, занавески болтаются, старуха, старик и мальчонка сидят на крыше. Коровушки плывут, плывут и потонут. Собаки плывут. А свиньи визжат и захлёбываются.

Жизнь странная, лукавая, несамостоятельная. Живём гнездо на гнезде.
Салфетка упала с балкона. Хоп её себе в сумочку. Я ей кричу: "Женщина, женщина!" Ведь не глядит даже на меня.

Не будет того, что было.

Девочка стоит у прилавка, зарёвывается.
- Что ты, девочка, плачешь?
- Десять копеек не хватило.
- Что ты покупала?
- Молоко, сметану.
Я продавщице говорю: Ну что она ревёт, и вы тут работаете... Отобрали у девчонки молоко, "иди домой за деньгами"... Ну ка, сколько она вам должна?
Продавщица: "Так богатства не наживёшь".
- Зато ты наживёшь. Начто мне оно.

В другой раз прихожу. Колбаса на витрине. Мальчишка голодный орёт. "На, ребёнок, только не кричи." Продавщица усмехнулась. А она на пенсии уже. Она так недовешивает. Кто недопонимает. Ой, что она делает. Паразитка.
Убрали, наконец. Молодую посадили. У меня всё посчитала, сдачу мне подаёт. Выхожу из магазина, что такое: и продукты в сумке, и кошелёк полный, всё купила и деньги домой несу... Вернулась:
- Вот, голубушка сизая, давай снова посчитаем.
А продавцам не нравится, они так и косятся на неё, - деньгУ чуть не упустила...

Так-то, кахонюшки.

Куда хватают? Как последний день живут.
А наша братия? Мамаши. Иная ребёнка за десять копеек отлупит.
А как туда мало с собой дают. Шесть гвоздей дадут да три доски, четвёртой закрывают.