Царь-Пушкин
( святочный рассказ)

Дабы вернуться туда, откуда он ушёл двести лет тому назад, поэт воздвиг памятник. Нерукотворный. К нерукотворным памятникам тропы не зарастают.
Чу... снег хрустит... прохожий...
Нет, показалось.
Первый нах...
Обычно Николай Василич всех опережает.
Да вот и он. Как всегда в гордом одиночестве.

Гоголь: "Я описал феномен Горды за двести лет до мифического Кастанеды".

Чтобы поддержать разговор, я ответил:
- Вениамин Краснопевков, архиепископ, за сорок лет до Николая Васильевича описал феномен Божественной Литургии.

Гоголь насупился.
Подошли Миша Бахтин с Рабле.

- Мьёйдёрикёдёлярмё ёкрир, - сказал Рабле.
- Лучше писать о смехе, чем о слезах, - перевёл Бахтин.
- Ёкаламанэ! - воскликнул я. - Вот Пушкин обрадуется!
- А что, кто-то утверждает, что писать о слезах - лучше? - Гоголь расправил плечи.
- Разве Стена плача не есть утверждение народа священнописателей? - вопросом на вопрос по-русски спросил Рабле.
- Народы разделяет Стена смеха, - отрезал Гоголь и отвернулся.

Бахтин прошёлся взад-вперёд, посмотрел на часы; Рабле
обошёл Гоголя спереди, с улыбкой заговорил:
- Не берусь утверждать насчёт народов, но дитя начинает смеяться на сороковой день после рождения. Единственный, кто начал смеяться с с момента рождения, был Зороастр.
- Миф... - буркнул Гоголь. - Если не будете как дети, просто как дети, то не войдёте в Царство Небесное.
- За детей! - сказал я, поднимая кружку.
- Уж полночь близится, а Германа всё нет, - перебил тост Бахтин.

Появились девицы... Рабле оживился:
- Царство Небесное подобно будет десяти девам.
Гоголь напрягся, Бахтин хмыкнул, но воздержался от комментариев.
- Пить будете? - спросил я.
- Нуждницы, - опять перебил меня Михал Михалыч, - а вы-то почему здесь?
- А мы не к вам...
- Настали Святки. То-то радость!
Гадает ветреная младость,
Которой ничего не жаль,
Перед которой жизни даль
Лежит светла, необозрима;
Гадает...

(продолжение следует)