[показать]
Известный советский методолог Г.П. Щедровицкий высказывался в том смысле, что если раньше знания из фундаментальной науки изливались в науку популярную, а оттуда в обыденное сознание, то теперь мифы обыденного сознания свободно проникают в популярную науку и оттуда просачиваются в фундаментальную (формулировка приблизительная, смысл высказывания на лекции в Новосибирском государственном университете воспроизвожу по памяти — О.К.). Хотя советский строй с тех пор сменился постсоветским, это высказывание становится все более и более верным. Одним из таких мифов является убеждение, что где-то получено доказательство, что Дарвин был не прав. Само собой разумеется, Дарвину приписываются самые разные по содержанию утверждения, которые объединяет только безоговорочная неправота автора. Причем такой выразитель наивного обыденного сознания, как средства массовой информации, во всей своей многоликости и обилии высшего образования нисколько не сомневаясь в данном тезисе, находит необходимым докладывать о все новых его доказательствах, как если бы единственного было недостаточно.

Однако существует вариант этого мифа и для интеллектуалов. Честь развенчания Дарвина при этом выпадает знаменитому философу науки (эпистемологу) сэру Карлу Попперу, который якобы доказал, что дарвинизм не является научной теорией. Имеется в виду, что дарвинизм якобы не удовлетворяет введенному Поппером критерию, отличающему теории, принадлежащие эмпирической науке, от построений, находящихся за ее пределами, а именно: теория эмпирической науки должна быть опровержимой, т. е. содержать в себе принципиальную возможность быть опровергнутой тем или иным эмпирическим фактом (Поппер, 1983). (Сложилась странная традиция при переводе применять английскую кальку «быть фальсифицируемой», что в русском языке приводит к извращению смысла). В этом случае дарвинизм обвиняется с позиций, диаметрально противоположных тем, что циркулируют в широкой публике: не в том, что он не прав, так как якобы неспособен объяснить те или иные факты, а, наоборот, в том, что он устроился таким замечательным образом, что ни при каких обстоятельствах не может оказаться неправым, с легкостью объясняя все что угодно и тем самым не сообщая нам ничего содержательного.

Тавтологичность и, следовательно, бессодержательность некоторых традиционных формулировок дарвинизма (как, например, известная формула «переживание наиболее приспособленных») отмечалась многими авторами и до Поппера, однако критика, прозвучавшая в работе Поппера «Дарвинизм как метафизическая исследовательская программа» (Popper, 1976) ,имела большой резонанс и даже часто в извиняющихся выражениях упоминалась во введениях к вполне дарвинистическим статьям как дань уважения известному философу и методологии науки в целом. В этой работе Поппер квалифицировал дарвинизм как «метафизическую исследовательскую программу», чем вызвал у некоторых эволюционистов комплекс неполноценности. Во-первых, им не понравилось слово «метафизическая», хотя в примечании 7 к своей работе он пояснил, что имел в виду — максимально ясным способом: «метафизическая — поскольку неопровержимая» (здесь и далее цитаты даются в переводе автора) (Popper, 1967). Во-вторых, эволюционистам было обидно оказаться за бортом эмпирической науки, в то время как, к примеру, физика почиталась за ее образец. Все это вылилось в определенную устойчивую мифологию о якобы состоявшемся отвержении дарвинизма с методологических позиций — назовем ее «кошмаром Поппера». Чтобы не тратить время на поиски примеров, скажу лишь, что сам долго оставался его жертвой — зная смысл Попперова дискриминационного критерия для эмпирической науки из его работ, изданных на русском языке одной книгой (Поппер, 1983), и будучи в курсе, что у него есть специальная работа, посвященная дарвинизму (Popper, 1976), которая по понятным причинам в советское время переведена не была, я был уверен, что дарвинизм оказался заклеймен весьма основательно. Велико же было мое облегчение, когда я убедился, каким пиететом к Дарвину и его вкладу в науку проникнута упомянутая критическая работа : «Меня всегда восхищал Дарвин, равно как и дарвинизм» (Popper, 1988, Р. 144). «И тем не менее, эта теория бесценна. Я не вижу, как без нее наши знания могли бы возрасти так, как это произошло после Дарвина» (Ibid. P. 147); «Хоть она и метафизична, она проливает много света для очень конкретных и практически очень важных исследований» (Ibid. P. 148). «Но ее роль для науки как метафизической исследовательской программы очень велика, особенно если учесть, что ее можно критиковать и улучшать» (Ibid. P. 148). Собственная теория Поппера о накоплении знаний носит много общего с дарвинизмом и по сути им инспирирована: «Моя “Логика исследования” содержала теорию роста знаний путем проверки и элиминации ошибок, то есть путем Дарвинова отбора, а не Ламаркова намерения; этот момент .. увеличил мой интерес к теории эволюции. Кое-что из того, что я скажу, происходит из попытки использовать мою методологию и ее сходство с Дарвинизмом для того, чтобы пролить свет на Дарвинову теорию эволюции» (Ibid. P. 144); «... мы могли бы ожидать странное сходство моей теории роста знаний и дарвинизма: и то и другое было бы случаем ситуационной логики» (Ibid. Р. 146).

Еще более удивительным оказалось то, что всего два года спустя в работе «Естественный отбор и происхождение сознания» (Popper, 1978) К. Поппер отрекся от своих прежних взглядов в следующих формулировках: «Я изменил свое мнение о проверяемости и логическом статусе теории естественного отбора и рад возможности заявить о своем отречении от прежних взглядов. Надеюсь, мое отречение внесет небольшой вклад в понимание статуса естественного отбора» . «Теория естественного отбора может быть сформулирована таким образом, что она оказывается далеко не тавтологичной. В этом случае она не только проверяема, но и оказывается не строго универсально истинной» (Popper, 1987, Р. 145). А содержащийся в данной работе краткий и эмоциональный панегирик Дарвину как ученому и человеку представляет собой шедевр своего рода.

Однако отречение Поппера прошло незамеченным. Возможно, это связано с тем, что оно было достаточно голословным и сильно уступало самой критике в объеме аргументации. Фактически Поппер сказал лишь, что дарвинизм, на его счастье, не может объяснить всей эволюции — в частности, он не описывает дрейфа, т.е. изменения без участия естественного отбора. Таким образом, в каждом конкретном случае эволюционного изменения мы можем выдвинуть гипотезу, что оно полезно и произошло под действием естественного отбора, а потом проверять его тем или иным способом. В результате проверка дарвинизма как общего принципа заменена проверкой факта действия естественного отбора в каждом конкретном случае. (Противопоставление отбора дрейфу не представляется плодотворной идеей. Соотношение роли того и другого изменяется континуально (Кимура, 1985) и их лучше рассматривать как проявление единого явления — см. ниже). Значительная часть раздела «Естественный отбор и его научный статус» посвящена роли отбора в самых разных явлениях, она глубока и находит у дарвиниста полное понимание, но не имеет отношения к Попперову критерию эмпирической науки.

Очевидно, что биология не составляла предмета особого внимания Поппера, и его рассмотрение эволюционной проблематики носило характер лишь кратких экскурсов в малознакомую тематику, что он сам в обсуждаемых статьях и подчеркивал. Однако даже краткие экскурсы столь умного человека представляют несомненный интерес, даже если он допускает ошибки. В 1988 г. статья 1976 г. переиздается в сборнике «Но наука ли это?» (Popper, 1988), там же перепечатана ее пространная критика, опубликованная М. Русе (Ruse, 1988). Поскольку Попперова критика сопровождается аргументами, а отречение было их фактически лишено, представляется небезынтересным вернуться к его критике дарвинизма и попытаться извлечь из нее максимум пользы.

Костерин О.Э. «Дарвинизм как частный случай бритвы Оккама.» Стр. 1-3.

Современный дарвинизм как синоним научного подхода.

Какой же вывод можем мы сделать из вышеприведенных рассуждений? Прежде всего — что полемика вокруг дарвинизма давно неактуальна: задаваться вопросом «а прав ли был Дарвин» сейчас имеется не больше оснований, чем вопросом «возможен ли летательный аппарат тяжелее воздуха». (Вообще, ничто так не повредило делу теории Дарвина, как два слова — «теория» и «Дарвина», как если бы все до сих пор сводилось к чисто умозрительному построению отдельно взятого джентльмена. Почему бы не назвать современную физику «теорией Галилея»? Успешное развитие науки об эволюции спустя двести лет после Дарвина и благодаря Дарвину вполне заслужило того, чтобы не называться «теорией»). Наблюдаемая на данный момент эволюционная феноменология вполне объяснима и объяснена по Дарвину (и в ряде случаев даже промоделирована экспериментально). Тезис о «происхождении человека от обезьяны» – наиболее популярное «мнение Дарвина» — сейчас вообще не требует того, чтобы быть чьим-то мнением. Человек ведь не происходил от обезьяны, а просто является одной из них, и это обстоятельство сейчас известно нам в деталях — от поведения и физиологии (Фоули, 1990) до генов (Varki, Altheide, 2005), хотя и довольно странной, «думающей обезьяной», наделенной сознанием и языком. Заметим, что проблема «происхождения человека» заменяется при таком подходе проблемой происхождения сознания, которая все еще вполне нетривиальна.

Дарвин сделал свое дело — расчистил путь спокойным эволюционным исследованиям, «не подозревающим чудес», которые ставят природе конкретные вопросы и получают конкретные ответы. Не случайно Поппер назвал дарвинизм исследовательской программой (пусть в первый раз и метафизической), рамкой для частных теорий эмпирической науки. Главным свойством дарвинистского мышления является как раз отсутствие какой-либо метафизики в привычном для нас значении этого понятия. Поэтому немудрено, что если в области средств массовой информации и в значительной части популярной науки вопрос «а прав ли был Дарвин?» по-прежнему воспринимается как острый, то парадигма практически всех работ, публикуемых в ведущих международных журналах, является дарвинистской по умолчанию. Поскольку дарвинизм представляет собой просто позитивное рациональное, т.е. научное мышление, которое имеет дело с тем, что есть и не оперирует тем, существование чего пока не показано (специальных механизмов эволюции, к примеру). При этом дарвинистская терминология используется, спокойно и естественно, на своем месте и в своем установившемся значении. Как и термины вполне «недарвинистские», такие, как «эволюция» (будучи введенным Ламарком, этот термин означал нечто совсем иное, нежели любое изменение признаков, а именно — разворачивание некоей изначально заложенной программы) и такие вполне «ламаркистские» термины, как «продвинутый», «прогрессивный» и т.п. Такова наука — понятия проникают в нее с обеих сторон самых разных концептуальных баррикад, а обозначающие их термины зачастую приобретают устойчивые значения, имеющие мало общего с первоначальным (по Витгенштейну, значение есть употребление). В этом смысле эволюция науки не отличается от эволюции языка — ее понятийный аппарат и терминология развиваются как стихийный и живой процесс, т.е. фактически, по тому же Дарвину (но также по Райту и Кимуре), возникают спонтанно вследствие весьма непредсказуемой и в среднем довольно хаотичной творческой активности индивидуумов, подвергаются естественному отбору, но испытывают также влияние случайного дрейфа и эффекта основателя. И этот факт нимало не умаляет присущую науке мощь, как и далекий от «разумного» характер эволюции языков не умаляет мощь человеческого мышления. Бороться с этим бесполезно и бессмысленно.

Иллюзорность научного антидарвинизма.

Тем не менее такие попытки постоянно предпринимаются, особенно в нашей стране, где ограниченные материальные возможности экспериментальных исследований компенсируются традиционной для нашей культуры склонностью к философствованию. Значения терминов пытаются привести в соответствие с этимологией (Любищев, 1982) — естественно на ту глубину, на которую ее удается проследить (а это то же самое, что сделать «станцию» — вынужденной остановкой в пути, а «канистру» — плетеной корзиной), а так называемому неодарвинизму желали бы навязать некие догмы, за которые его будет возможно побивать камнями. Весьма показательна в этом смысле статья Д.Л. Гродницкого (1999) «Критика неодарвинизма». Автора раздражает отсутствие у неодарвинизма отчетливых положений (автор говорит еще жестче — постулатов), с которыми были бы согласны все так называемые основоположники синтетической теории эволюции и которые можно было бы опровергать. Цитируемому автору пришлось самому формулировать шесть следствий неодарвинизма и констатировать, что они не вполне оправдываются — как, добавим мы, и не вполне следуют из синтетической теории эволюции. В данном случае Попперова «фальсификация» получилась неубедительной. Вовлечение в «новый эволюционный синтез» эмбриологии и экологии, к которому призывает цитируемый автор, означает не отвержение старой «синтетической теории эволюции» и утверждение новой (Гродницкий, 2001), а просто спокойное развитие нормальной науки.

Отсутствие четких постулатов или хотя бы единых исходных позиций у синтетической теории эволюции представляется нам вполне естественным. Хотя это, возможно, могло бы и обидеть кого-то из ее основателей и, в особенности, апологетов, но ведь по сути она — не более чем сумма попыток разных авторов, в той или иной степени плодотворных, корректного совместного рассмотрения фактов, добытых в рамках генетики, с одной стороны, и зоологии, ботаники (в меньшей степени) и палеонтологии — с другой. Если ученому известно основное содержание данных наук, то надо ли для их «синтеза» формулировать какие-то особые специальные положения? Если ты понимаешь хотя бы в общих чертах, как наследуются гены и хромосомы, то нужно ли знать точные формулировки законов Менделя, который из них идет под каким номером и даже сколько вообще законов Менделя имеется? И законы Менделя, и «постулаты» синтетической эволюции имели историческое значение, а теперь, когда механизмы генетики и эволюции содержательно понятны в той мере, в которой они исследованы, в этих формальных построениях особой необходимости нет — вместо законченных формулировок мы имеем активные знания о сути процессов и можем спокойно ими оперировать в каждом конкретном случае. Тем, кто не согласен с дарвинизмом, было бы полезнее не бороться с ветряными мельницами дарвинистских и неодарвинистских формулировок, а искать и находить какие-либо недарвиновские механизмы эволюции.

Курьезно, что таким недарвиновским механизмом эволюции была объявлена самим же автором так называемая теория нейтральности (Кимура, 1985). Возможно, недарвиновской она была названа из рекламных соображений, или под дарвинизмом автор понимал исключительно панселекционизм. По сути же Кимура продвинул вперед количественную теорию дарвинизма, основы которой были заложены главным образом Р. Фишером (Fisher, 1958) и С. Райтом (Wright, 1968), т.е. фактически придал ей завершенную форму. Эта теория содержит ряд моделей, основанных на реалистичных допущениях, и в рамках этих моделей дает численные предсказания, например, о скоростях фиксации мутаций в зависимости от их селективного преимущества, размера популяции и т.д. Если связывать дарвинизм только с естественным отбором (как это делал сам Кимура), то теория нейтральности строго описывает возможности естественного отбора и их естественные пределы. Если понимать дарвинизм как допущение отсутствия особых специальных механизмов эволюции (как здесь и предлагается поступать), тогда он включает в себя нейтральный режим эволюции наравне и в органичном единстве с ее селективным режимом, и теории Фишера, Райта и Кимуры описывают динамические свойства единого эволюционного процесса. Их теории дополняли и развивали другие авторы, так что в настоящее время Дарвинова теория эволюции имеет разработанную количественную теорию в терминах теории вероятностей. В этом смысле она сейчас приближается к физике (а именно — к статистической физике), признанной Поппером идеалом эмпирической науки. В отличие от многих разделов физики значительная часть эволюционных гипотез не может быть протестирована экспериментально, но это в еще большей степени относится, к примеру, к астрофизике.

В заключение я на всякий случай (если это осталось неочевидным) хотел бы заявить, что все вышесказанное позволяет мне считать себя убежденным дарвинистом, готовым отстаивать это учение до последней капли крови.

Костерин О.Э. «Дарвинизм как частный случай бритвы Оккама.» Стр. 13-15.