[200x315]



– Не стоит идти им наперекор.
Филип принялся расправлять закатанные до колен штанины брюк, не глядя на нее.
– Плевать я на них хотел.
Какая неубедительная ложь! Он переживал и страдал не меньше, чем она когда-то. Ей хотелось помочь ему, научить его не принимать все так близко к сердцу. Увы, в этом смысле Филип ничем не отличался от нее самой: невнимательность и равнодушие отца ранили его столь же больно. Однако он был мужчиной и мог ответить на нанесенную ему обиду таким страшным способом, на какой женщина была бы не способна. О последствиях ей страшно было даже думать.
– Нет смысла отказываться от образования, – мягко заметила Сидни. – Ты причинишь вред не им, а только самому себе.


Они встряхнули свои сомкнутые руки сверху вниз и обратно, и во время этого короткого движения что-то вспыхнуло в его голове. Воспоминание. Он уже делал это раньше. И кое-какие слова из его книги обрели смысл.
«Находясь в гостях, не стремитесь пожимать всем руки – в этом случае процедура может затянуться надолго. Если хозяин или хозяйка протянет руку, пожмите ее. Для прощания с остальными достаточно общего поклона».

Во время работы Сэм все говорил и говорил, не закрывая рта, а Найденыш внимательно слушал детскую болтовню, порой приводившую его в явное недоумение.

– Ланс, – попробовал он сокращенный вариант и нерешительно оглянулся через плечо. – Можно мы будем называть его Лансом, Сидни?
Она засмеялась: имя показалось ей глупым. На ее взгляд, он вовсе не был похож на Ланселота, он был похож… на самого себя.
– Ланс отлично подойдет, – сказала Сидни и вдруг случайно перехватила взгляд юноши.
«Он понимает, – внезапно осенило ее. – Он понимает все, что мы говорим». Но тут юноша торопливо отвернулся, и ее уверенность несколько поколебалась.

Когда шерсть волчьего вожака седела, зубы желтели, задние ноги слабели и теряли гибкость, а глаза затуманивались, это означало, что ему настал конец. Если только у него не было подруги, которая осталась бы с ним, потому что тоже была старой, он должен был уйти из стаи и умереть в одиночку. Молодой волк – самый сильный – становился главным.
У людей все было не так. Профессор Винтер был стар, волосы у него поседели. Он не мог бегать, глаза у него слезились и плохо видели. Но в своей стае профессор был главным, и никто против него не шел: даже тот, кого называли Вест, хотя он был молод и полон сил. А удивительнее всего было то, что на самом последнем месте находился 0'Фэллон. А ведь он был сильнее всех! Но он был глупый и злой. Волки тоже не позволили бы такому стать вожаком.
Был еще один мужчина – Филип. Он был братом Сэма и Сидни. Он был добрый, а не злой, но он был сам по себе и старался держаться в стороне от стаи.
Главной самкой была тетя Эстелла. Найденыш всеми силами старался ее избегать. То же самое делали и все остальные.
Его жизнь стала меняться. Позади большого дома было место, огороженное стенами из осыпающихся красных камней. Они называли это «садом». Он мог бы с легкостью перелезть через стену, но они этого не знали. Они думали, что он не может убежать, и поэтому в саду 0'Фэллон не стерег его. Профессор, Вест, Сэм, Сидни, иногда Филип – все они приходили в сад вместе с ним, и поначалу он не мог на них смотреть. Он стоял в стороне, прислушивался, как они разговаривают и дышат, а сам думал о том, как бы перепрыгнуть через стену. Рядом с домом были леса. Он мог бы убежать туда, и никто бы его не поймал.
Но он не сбежал. Потому что даже звезды не могли помочь ему здесь. Он был слишком далеко от дома.

Сидни. Сид-ни. Он знал ее имя по буквам, потому что видел, как Сэм написал его под картинкой, которую нарисовал карандашом. Картинка должна была изображать ее, но на самом деле она была совсем не похожа. Ни капельки. У нее в лице было белое и розовое, а в глазах – синее, но не как небо, а по-другому: темнее, ярче… Хотел бы он знать больше слов. Он попытался уловить ее настоящий запах, тот, что пробивался из-под искусственного запаха, которым она пользовалась. (Зачем она это делала? Чтобы скрыться? Сбить со следа? Неужели за ней кто-то охотится?) Но ему приходилось соблюдать осторожность: стоило подойти к ней поближе, как все мужчины, особенно Вест, отгораживали ее от него.
Он мог закрыть глаза и слушать ее голос. Не слова, а просто голос. Он мог по голосу догадаться, к кому именно она обращается. С Сэмом было проще всего: с ним она говорила тихо и всегда с улыбкой. И смеялась она только из-за Сэма. Нет, иногда из-за Филипа тоже, но тогда смех был другим – короче, глубже, суше, словно ей было смешно и в то же время не смешно. Она почти никогда не смеялась, разговаривая со своим отцом, голос у нее тогда становился тонким и напряженным, она как будто набирала воздуха в грудь и не могла выдохнуть. А иногда она вздыхала, и Найденыш слышал ее печаль.

Несмотря на все повадки, выдававшие его трогательную чистоту и наивность, он все-таки был мужчиной. И он знал, что она – женщина.

У него был выводящий из равновесия пристальный взгляд: он как будто видел то, чего другие люди видеть не могли. Его ноздри слегка раздулись, и Сидни поняла, что он ловит ее запах. Это заставило ее смущенно вспыхнуть. Но в то же время ей показалось, что он больше не выглядит рассерженным или обиженным. Уже кое-что.

Майкл спал, как волк.
Не часами, подобно человеку, спящему так, будто он умер. Нет, он засыпал на несколько минут, свернувшись на одеяле, брошенном на пол, потом просыпался вставал, обнюхивал воздух, чтобы убедиться, что опасности нет. Потом делал пару сторожевых кругов по комнате, снова ложился, сворачивался клубком и опять засыпал на несколько минут. Раньше он предпочитал спать днем, потому что охотиться легче было в темноте; но с тех пор, как он попал в мир людей, его вынуждали спать ночью.
Однако порой он по привычке ненадолго засыпал днем, в предвечернюю пору.

– У вас волосы лисицы, – сказал Майкл. – Красные и желтые. Все вместе.
Потом он закрыл глаза и прижал стиснутый кулак ко лбу. Это было неправильно. Сначала ему полагалось сказать что-то другое: «Привет» или «Как поживаете?» Только после этого можно было говорить.
Но она не рассердилась. Она засмеялась. Негромкий смех вырвался из ее рта, как музыка.

– Сэм говорил, что вы хотите рисовать. Майкл посмотрел на нее.
– Вы даете все это мне?
–Да.
– Это подарок?
–Да.
Он начал рассматривать подарок. Бумага была плотная, аккуратно сложенная уголок к уголку, а карандаши – всех цветов и все остро заточенные. Майкл пытался удержать лицо в неподвижности, но он был слишком счастлив. Он улыбнулся во весь рот и сказал:
– Спасибо.
Но что-то его тревожило. «За подарки – даже от близких друзей – полагается благодарить в письменном виде. Записку с выражением признательности следует посылать не позже, чем через три дня после получения подарка».
– Пожалуйста.

– Вам не нравится чай? – спросила она. Майкл скорчил гримасу отвращения.
– Грязная вода, – сказал он, сморщившись.

Сидни пришло в голову, что, пока она не пришла сюда сегодня и не позвала его, Майкл впервые остался один, совершенно один с тех пор, как его поймали. Человек, проведший три четверти своей жизни в полном одиночестве, был лишен возможности хотя бы на минуту остаться наедине с собой в течение четырех месяцев.
И опять Сидни подивилась про себя, почему он не убежал, пока у него был шанс. Ей больше не хотелось затрагивать эту тему. Ей было страшно об этом говорить.

– Сидни?
Он теребил бинт на руке, поглощенный этим занятием, как будто ничего более интересного на свете не было.
– Что? – отозвалась молодая женщина.
– Вы с Вестом все еще пара?
Рот у нее открылся сам собой. Майкл искоса бросил на нее взгляд, полный робости и напряженного ожидания.
– Мы с ним не пара, Майкл. Не в том смысле, какой вы в это вкладываете.
Во всяком случае, она не сомневалась, что Майкл вкладывает в это слово вполне определенный смысл, и поспешила его разуверить.
– Мы никогда и не были… парой. Мы друзья.
Судя по виду, она его не убедила.
Но что бы ни было у него на уме, Майкл решил не говорить об этом вслух. К несказанному облегчению Сидни. Вместо этого он спросил другое:
– Он вернется?
– О, да. Он будет иногда приезжать.
– Он вам нравится?
– Да, разумеется. Мы же друзья!
– Друзья… – эхом откликнулся Майкл и нахмурился. – Как мы с тобой?
Сидни беспомощно рассмеялась, но тут же увидела, что он терпеливо ждет ответа.
– Я не знаю. Как мы с тобой? Не совсем. Я не уверена. О господи, Майкл, ты задаешь ужасно трудные вопросы!
Его лицо расплылось в улыбке. Неизвестно, к какому выводу он пришел после ее сбивчивого ответа, но вид у него был чрезвычайно довольный.


Она и сама не смогла бы объяснить, почему мысль о возможном знакомстве Камиллы с Майклом так ее встревожила. Дело было не в самой Камилле; просто Сидни не хотелось, чтобы кто бы то ни было из посторонних, находящихся вне тесного семейного кружка, встречался с ним. Им удалось завоевать доверие Майкла, но прошло слишком мало времени, и, если бы его так скоро начали знакомить с чужими людьми, он мог бы испугаться. И вообще это было слишком рискованно. Сидни уже научилась смотреть на мир его глазами, угадывать его настроение, его страх перед всем новым и неизведанным. Ей хотелось защитить его.
А может быть, ей просто хотелось сохранить его для себя?
Позже, когда настала пора уходить, она на прощание обещала вскоре пригласить Камиллу к себе на целый день, чтобы вместе поплавать и поиграть в теннис. Но они так и не удосужились условиться о точной дате.

– Послушай, – прошептала Сидни. – Правда, красиво поет?
– Да. Как она называется?
– Славка. Один писатель написал так: «Всякий раз, как человек слышит пение славки, он молод, страна свободна, мир обновляется, а в природе наступает весна; всякий раз, когда он слышит это пение, перед ним распахиваются врата рая».
Майкл тихонько вздохнул. Непередаваемое чувство было написано на его лице.
– Подожди здесь. Сидни, – прошептал он. – Сиди тихо, не двигайся.
– Почему?
– Ш-ш-ш. – Он улыбнулся. – Еще один подарок.
И он исчез, растворился в сумраке, бесшумный, как тень.
Сидни внимательно прислушивалась, но так ничего и не расслышала, кроме стрекота сверчков и чириканья птиц. И еще до нее доносился плеск волн в отдалении. Тихий, легкий, привычный звук, знакомый ей, как биение собственного сердца.
Какая судьба ждет Майкла Макнейла? К добру или к худу он оказался под попечительством такого бестолкового и неосмотрительного человека, как ее отец? С каждым днем Сидни тревожилась о нем все больше Чем ближе она его узнавала, тем большего желала для него. И боялась за него. Он был такой беспомощный – просто младенец в облике мужчины. Как он выживет в этом жестоком мире?


– Сидни!
Она едва расслышала свое имя, произнесенное тихим шепотом. Майкл возник у нее за спиной – как он там оказался? – но она не шевельнулась, даже не повернула головы, потому что он велел ей сидеть смирно. Совершенно бесшумно Майкл опустился на лавочку, коснувшись руки Сидни. Она повернулась к нему.
Сидни ничуть не удивилась, увидев, что Майкл что-то держит в сложенных пригоршнями руках. В глубине души она уже знала, какой сюрприз ждет ее на этот раз. Медленно он приоткрыл ладони. Внутри сидела славка – прекрасная и совершенно неподвижная. Сквозь оперение на груди было видно, что ее крошечное сердечко бьется часто-часто.
Сидни боялась шевельнуться, не смела даже вздохнуть. У птички были черные глаза-бусинки, крылья цвета ржавчины и пестрая грудка.
– Я снял ее с гнезда, – шепнул Майкл. – У нее четыре яичка. Надо поскорее вернуть ее назад.
Сидни осторожно кивнула, все еще сдерживая дыхание. Ей хотелось погладить плавный изгиб головки, ощутить биение пульса в теплом горлышке, но она не осмелилась.
– Она чудесна. Просто прелестна.
Но главное чудо заключалось в том, что славка не была испугана. Не иначе как Майкл ее заворожил. Его руки не удерживали, а лишь оберегали ее. Птичка сидела смирно, ее глазки бойко поблескивали, но в них не было страха.
Майкл убрал правую руку, а левую вытянул кверху. Сидни чуточку подалась назад, готовясь увидеть панический всплеск крыльев, рывок навстречу свободе. Но ничего не случилось. Славка повертела головкой из стороны в сторону, с любопытством изучая незнакомое пространство. Майкл приложил указательный палец к ее грудке, и она вскарабкалась на него розовыми лапками с острыми коготками, как на жердочку. Еще одна зачарованная минута прошла в молчании. Все закончилось, когда славка с тихим шорохом расправила крылышки и улетела – мгновенная вспышка, тотчас же растворившаяся в вечернем воздухе. Сидни не могла поверить, что все это произошло наяву.
– Славка, – негромко произнес Майкл в наступившей тишине. – Мне нравится узнавать имена. Что как называется.
– Майкл.
–Да?
– Как ты это сделал? Он повел плечами и улыбнулся.
– Спасибо тебе. Это был самый замечательный подарок на свете.
– Тебе понравилось?
– Очень. Она была чудесна! Спасибо большое.

Первая половина вся целиком состояла из слов – мелких, загадочных, на шуршащих белых страницах. Он сразу перешел к картинкам во второй части, где, как он уже знал, был «волк».
Вот. Майкл прижал кулак к груди и крепко надавил, стараясь заглушить боль. Волк на картинке в общем-то не очень походил на старого волка, он был какой-то маленький и слишком светлый. Наверное, самка. И все же картинка вызвала у него слезы и острую тоску по дому. Ему хотелось знать, пережил ли его друг жестокую голодную зиму. Вряд ли ему это удалось без помощи Майкла. Скорее всего он умер от голода или погиб мучительной медленной смертью, попав в капкан, или заболел. Майклу стало невыносимо больно при мысли об этом. Хуже всего было думать о том, что старый волк умер в одиночестве.
Он вытер лицо рукой и перевернул страницу.


– Я хотел бы знать слова, – сказал Майкл. – Я знаю, что на картинках, но не могу назвать словами. Ему было стыдно, но ей он мог признаться честно.
–О… Она кивнула. Она поняла. – Что ж, я тебя научу.
Тут уж Майкл не смог удержаться и подошел поближе на несколько шагов.
– Правда научишь?
– Да, я научу тебя читать.
– Читать.


Его первое сочинение оказалось для Сидни полной неожиданностью.
«Платье Сидни сиводня зиленая синия как. ее глаза. Уние малинъкие ношки и ана плаваит когда ходит. Ана смиеца как музыка».


– А волки? – спросила Сидни, вспомнив, как Майкл рассказал ее отцу о том, что жил среди волков. – Они тоже играют?
–Да.
– Почему бы тебе не написать об этом? Мне было бы очень интересно.
«Волки играют. Волки…»
Вот и все, что он написал. Он вообще не хотел отдавать ей этот листок, а когда она настояла, то увидела, что он еще что-то нацарапал, но все зачеркнул. Сидни взглянула на него с любопытством. Майкл смутился, но встретил ее взгляд, упрямо не отводя глаз.
– Я не хочу про это писать.
– Ладно, не хочешь – не надо.

У Сидни тоже было немало вопросов к Майклу, но она не спешила их задавать.
Она отыскала для него повесть о маленькой девочке, которая упала с деревянной лошадки, ударилась головой и потеряла память. Хотя книжка была простовата, она идеально годилась для той беседы, которую твердо решила провести Сидни.
– На что это похоже – потерять память? – задала она наводящий вопрос. – Наши воспоминания делают нас неповторимыми. То есть непохожими друг на друга. Ты согласен со мной? Расскажи мне о своих ранних воспоминаниях, Майкл. Опиши для меня одно из них. Самое давнее – первое, что ты помнишь о себе.
Ему не пришлось даже обдумывать свой ответ. Не колеблясь ни секунды, он написал: «Мой атец бирет миня на прогулку».
Сидни была так взволнована, что даже не стала исправлять орфографические ошибки.



Они выпили крем-соду, а когда вышли на улицу, Сэм принялся объяснять:
– Когда даешь деньги, ты не должен говорить «спасибо», потому что ты сам их ей даешь, понятно? А когда она дает тебе крем-соду, вот уж тогда надо сказать «спасибо».
Подобные разговоры они вели постоянно; Сэм объяснял простейшие вещи, которые не приходили в голову ни Филипу, ни даже Сидни.

– Мне кажется, он все еще не понимает, что такое деньги. Что их надо считать и беречь. Что без них нельзя обойтись.
– Да, скорее всего он не понимает.
– Это не потому, что он глупый, у него просто опыта нет. Но ведь мы его научим, правда, Сидни? Ты и я, и Филип – мы будем ему объяснять, что к чему, да? И тогда он станет обычным человеком. Таким же, как все.

– Столько людей! И все идут так быстро, бегут, толкают нас. А глаза у всех смотрят внутрь, а не наружу. И всем куда-то надо спешить, даже животным. На работу, сказал Сэм. У каждого есть свое место, и он туда идет. А у меня своего места нет. Ни в городе, ни там, откуда я пришел.
– О, Майкл…
– Никто меня не разглядывал вот так, как раньше. Все было наоборот. Но ничего не изменилось. Я все равно один. У меня нет своего места. Нигде. Как был потерянным, так и остался. Все по-прежнему.
Эти слова, произнесенные спокойно, без жалоб, без ропота на судьбу, пронзили сердце Сидни. Она не могла сказать ему, что он ошибается: терзающее его душу одиночество невозможно было отрицать. Сидни положила руку поверх его руки, бессильно лежавшей на колене.
– Мне очень больно слышать от тебя такие слова. Ты не одинок. Все, что сказала моя тетя… это было нехорошо с ее стороны, она не должна была так говорить. А главное – это несправедливо. У тебя есть свое место, Майкл. Твое место здесь, с нами. Живи здесь, сколько захочешь, хоть всю жизнь. Сэм тебя обожает, а я… ну ты же знаешь, что я чувствую.

Майкл перевернул руку ладонью вверх, и Сидни сплела пальцы с его пальцами. Он неподвижно уставился на их сомкнутые руки, словно увидел в переплетенных пальцах символ чего-то очень важного. Чего? Возможно, реальности, которую она сама не готова была признать. Каково это – в течение долгих лет жить без человеческого общения, без человеческой близости? Невообразимо. Не задумываясь о том, что делает, Сидни наклонилась и прижалась щекой к их сплетенным рукам.

– Я ее трогал просто потому, что мне было интересно. Мне хотелось понять, какая она. А она сама мне предложила.
Но я не должен был так поступать, и теперь я понимаю – почему. Потому что она просто женщина. Она не ты

– Значит, тебе самой придется мне сказать. Сидни, скажи мне, что я должен делать. Если я тебе не нужен, так и скажи.
– О, нет, Майкл, нет.
– Если ты хочешь, я уйду.
– Вот уж чего я совсем не хочу!
– Ты плачешь? Смеешься? Сгорая от стыда, она закрыла лицо руками.
– Я дотронусь до тебя прямо сейчас, – предупредил он и обнял ее.
Именно этого она и хотела. И хотя она понимала, что это еще больше собьет его с толку, Сидни тоже обняла его обеими руками и прильнула к нему. Они стояли, обнявшись, тихонько покачиваясь в блаженном, целительном молчании. «Это утешение лучше любых разговоров», – сказала себе Сидни, хотя на самом деле отлично
знала, что истинная причина в другом: она просто не могла его отпустить.
– 0'кей, – сказал он наконец и отстранился первым. Сидни ужасно нравилось, когда он говорил «0'кей» – в точности, как Сэм. Тетя Эстелла, разумеется, считала это проявлением вульгарности.

– Есть такая птичка – не знаю, как ее зовут, в книгах я ее пока не нашел. Самец выбирает самку, которую хочет сделать своей парой, и начинает за ней ухаживать. Сначала ей это не нравится. Он приносит ей в подарок самых крупных, самых вкусных червяков, но она отказывается их есть.
Сидни скрестила руки на груди. Нетрудно было догадаться, чем закончится его история.
– У него еще есть такой танец, специально для нее. Он танцует, и это ей нравится. Она позволяет ему дотрагиваться до себя клювом, пока он исполняет танец. Не очень сильно, совсем легко. Это похоже на поцелуй.
–Угу.
– Это долго продолжается, очень долго. Но он не сдается. Потому что она ему очень нужна. Он очень сильно ее хочет. А она не притворяется – она на самом деле его не хочет. Сначала.
– И что же заставляет ее в конце концов изменить свое мнение? Особенно вкусные червяки?
Его улыбка стала растерянной.
– Не знаю. Я… не уверен. Наверное, все дело в том, что он не сдается. Он не оставляет попыток. Может быть… – Майкл бросил на нее взгляд из-под ресниц. – Может быть, ей просто становится жаль его?
Она засмеялась, и он смущенно и радостно засмеялся вместе с ней.
– Итак, – сказала Сидни, пока они шли по дорожке обратно к дому, – мораль этой истории в том, что настойчивость в преследовании своей цели в конце концов вознаграждается, не так ли?
Майкл взял ее руку, и ей это понравилось. Они пошли рядом, совсем близко друг к другу.
– Настойчивость, – повторил Майкл, словно пробуя слово на вкус. Он бросил на нее еще один взгляд исподлобья – по-настоящему плутовской на этот раз.
– Да, весь секрет в этом. Это мораль. Настойчивость вознаграждается.

Сидни наняла «детектива», чтобы узнать, кто он такой. Это могло бы означать, что она хочет от него избавиться, но Майкл понимал, что дело в другом: Сидни хотела ему помочь, хотела вернуть ему прошлое, вернуть самого себя!

– Знаешь, что такое «атеист»? – спросил его Сэм.
– Нет.
– Это тот, кто не верит в бога.
– Папа верит не в бога, а в эволюцию, – добавила Сидни.

– А кто такой бог?
Все уставились на него. Прямо как в тот раз, когда он подарил Сидни рыбу.
– Бог, – решительно ответила тетя, – это Отец наш небесный. Создатель Вселенной.
Профессор Винтер прочистил горло кашлем.
– Бог, – сказал он не так решительно, как тетя Эсти, – это умозрительная конструкция. Естественное порождение всеобщих поисков смысла и жажды бессмертия.
Сидевшая напротив Сидни рассмеялась:
– Ну разве ты не рад, что спросил?

– Попробуй тронуть меня хоть пальцем, и я засажу тебя обратно в клетку, животное!
– Сначала я тебя убью, – как можно спокойнее произнес Майкл.
И это была не пустая угроза. Он уже побывал в клетке. Металлические прутья и железная сетка. Тесный ящик, в котором невозможно даже выпрямиться. Его продержали там недолго, всего недели две. Еще немного, и он бы умер.

После долгих лет, проведенных в одиночестве, Майкл многое мог бы рассказать, и ему легче было выражать себя в картинах, чем в словах. Знаменательно, что одним из самых ранних его воспоминаний стал образ матери, рисующей картину. Вот что следовало бы изучать отцу, вдруг поняла Сидни. Разве этот случай не доказывает, что воздействие наследственности сильнее, чем влияние окружающей среды?

Ей нужен был только Майкл, в этом она призналась самой себе с искренним изумлением. Неужели он читает ее мысли? Затянувшийся последний сет еще не кончился, но в эту самую минуту он бросил Филипа прямо посреди подачи и пробежал через весь корт, направляясь к ней.

– Не с натуры. Я иногда начинаю рисовать что-нибудь, а потом оказывается, что это все равно ты. Облака над озером или ночные деревья – они превращаются в тебя. Все время так получается.

– Я хочу увидеть все, – вдруг вмешался в разговор Майкл. – Из всех них он один не выглядел измученным. – Здесь весь мир, все то, что я никогда не видел. Все так красиво! Не надо спорить, пока есть время, осмотрим что успеем.

От ружей пахнет маслом и холодным железом и дымом. Я боюсь их, потому что, когда чувствуешь запах оружия, чувствуешь запах смерти

И здесь я не один, другие люди тоже любуются. Я стоял рядом с тобой, Сидни, на мосту и смотрел на твое лицо, пока ты смотрела на огни, и на фонтаны, и на настоящие звезды у нас над головой. В эту минуту я был счастлив, как никогда раньше.

– Я хочу сказать, что не было никаких границ между мной и всем, что меня окружало. Как будто у меня не было кожи. Я был свободен.
Сидни взглянула на его чистый профиль и заметила в лице отражение напряженной внутренней борьбы: он изо всех сил старался донести до нее правду.
– А теперь все не так? – спросила она, догадавшись, что означал его сон. – Здесь ты не чувствуешь себя свободным.
– Да, здесь я не свободен. Жизнь такая сложная. Все время приходится делать выбор. Столько возможностей, которых я не понимаю. Это похоже на игру в шахматы: я должен думать, что будет через три или четыре хода.
Она тихонько сжала его пальцы вокруг ручки зонтика.
– Я никогда раньше не смотрела на вещи с такой стороны. – Выждав еще минуту. Сидни спросила как будто между прочим: – Ты хотел бы вернуться назад?
– Да, я думаю об этом, когда у меня мозги переполнены. Иногда мне кажется, что я взорвусь, если узнаю еще хоть что-нибудь новое. Тогда я думаю, что мне лучше уехать.
Сидни похолодела, но Майкл немного погодя добавил:
– Но теперь я не могу уехать. Я слишком сильно изменился. Я, наверное, умру, если вернусь туда. Не от голода или холода. От одиночества.
Она не знала, что сказать. В его голосе прозвучала печаль, и ей хотелось утешить, но в то же время на нее обрушилась неистовая волна облегчения: он не уедет. Не сможет уехать. Он принадлежит ей навсегда. Ей так нужно было знать это!

– Это из-за тебя я здесь.
– Что ты хочешь сказать?
– Для меня ты как свет в темноте. Рядом с тобой я чувствую себя сильным, даже когда все вокруг меняется слишком быстро.
– Майкл!
– Я так и думал, что ты испугаешься, если узнаешь, что я чувствую, – сказал он тихо. – У меня внутри как будто буря. Покоя нет, но это не так уж и важно. Я не просто выживаю. Я живу. И я знаю, что мне нужно.

По дороге домой в серых ветреных сумерках никому не хотелось разговаривать, зато за обедом в тот же вечер историю, сопровождаемую возгласами удивления, пересказывали заново по многу раз. Сидни долго ждала, но, к ее изумлению, никто так и не сказал самого главного, никто не сделал вывод, который, по ее мнению, неизбежно напрашивался: Майкл Макнейл оказался самым необыкновенным человеком из всех, кого они когда-либо знали.

Майкл не мог сказать ей правду, не мог объяснить, что в ней все не так: ее запах, ее голос, ее притворное дружелюбие, пустота, которую он ощущал за ее деланным интересом. Она была… не такая. Неправильная, чужая. А самое главное, она была не Сидни. Сделать Лили своей парой? Нет, он не мог. Это было бы все равно что… волку спариваться с медведицей. Вверх ногами. Противоестественно.

Майкл по-прежнему стоял, прислонившись к стене, засунув руки в карманы и следя взглядом за Сидни. Она уже почти привыкла к этому настойчивому взгляду, проникающему прямо в душу. Этот взгляд не пугал ее, но смущал и тревожил. Она не чувствовала себя добычей хищника или мишенью охотника, но понимала, что ее изучают. Оценивают. Постигают. Поняла бы она, что в нем есть нечто особенное, если бы они впервые познакомились… ну, скажем, вчера вечером на каком-нибудь званом обеде? Да, наверное, поняла бы. Даже если бы они просто пожали друг другу руки и сказали «Здравствуйте, как поживаете?», она все равно догадалась бы, что он не такой, как все. Камилла назвала его великолепным. Конечно, это была слишком восторженная оценка. И в то же время неверная. Его лицо с умными светло-зелеными глазами и аристократическим носом было более чем великолепным. Длинный тонкий шрам на щеке придавал ему загадочность и легкий налет дикарства. А его волосы…

Но вот их руки сомкнулись, и у нее возникло такое чувство, что она вернулась в родной дом. Ощущение неловкости мгновенно улетучилось; в голове не осталось мыслей, кроме одной-единственной – как давно ей, оказывается, хотелось прикоснуться к нему!

– Вчера вечером, Сидни, когда ты зажигала свечи в бумажных колпачках…
– Это китайские фонарики, – прошептала Сидни. – Правда, красивые? Они очень украсят наш бал.
– Вот так выглядит твоя кожа. Мягкий свет, пробивающийся сквозь белую бумагу. Золото и слоновая кость. Хотелось бы мне найти краски, чтобы передать этот цвет.

слова могут причинить больше страданий, чем любая рана.

Он отошел от двери, чтобы она могла выйти.
– Не говори мне, чтобы я не грустил, – сказал он снова. – Это бесполезно.

– Смотри, Майкл, это ты. Ты смеешься. Он посмотрел на рисунок, лежавший на коленях у Сэма: круглое лицо с черными глазами и улыбающимся от уха до уха ртом. Голова с черными волосами, и галстук в крапинку на шее, как тот, что он надел сегодня. «МАЙКЛУ МАКНЕЙЛУ ОТ СЭМЮЭЛЯ АДЭРА ВИНТЕРА», – написал Сэм под портретом крупными печатными буквами.
– Спасибо, Сэм!
– Сложи его и держи у себя в кармане. А когда тебе станет грустно, сможешь развернуть и сразу развеселишься.
В горле у Майкла стоял ком. Ему хотелось крепко обнять Сэма, но он удержался. В последнее время он стал забывать, что он не член этой семьи, пока вчера Сидни и тетя Эстелла ему не напомнили. Больше он никогда не забудет.

– У волков есть семьи, в точности как у людей. Они живут вместе… ну вот как ты живешь со своей семьей. У них есть дяди и тети, братья и сестры. Они держатся вместе и заботятся друг о друге. А когда волк находит себе подругу – это на всю жизнь. Они влюбляются. Они такие же страстные, как мы с тобой, Сидни. Такие же нежные. Такие же… преданные.

Она пересекла комнату, подошла к Майклу, обняла его. Именно в такие минуты, когда Сидни обнимала его, когда с нежностью гладила его по волосам, когда говорила на словах, что она его любит, Майкл понимал, что ему, должно быть, было одиноко, пока он жил в лесу. С тех пор он сильно изменился, и она сделалась частью его новой жизни, частью нового человека, которым он стал. Потерять ее сейчас, вернуться к прежней жизни, – нет, это было немыслимо.

В тот момент, когда он овладел ею, с ее губ слетели слова:
– Не покидай меня!
– Сидни, – прошептал Майкл.
Но она видела по его глазам, что он ее не слышит. Он был слишком поглощен страстью.
– Майкл, не покидай меня! – повторила Сидни медленно.
Он смял ее губы грубым самозабвенным поцелуем, от которого у нее помутилось сознание и все мысли погасли. Остались одни только ощущения – глубинные лихорадочные толчки желания, пульсирующие во всем теле и отзывающиеся эхом в теле Майкла. Сидни слышала в нем тот же неумолчный ритм, делавший их еще ближе друг другу, сплавлявший их тела воедино. Потные горячие тела то сливались нерасторжимо, то, словно отталкиваясь друг от друга, теряли точки соприкосновения. Внешний мир в эти секунды снова возвращался – они были в городе, в отеле, в постели, но, когда они вновь сближались, поглощая
друг друга, мир снова таял и становился нереальным.

Он смял ее губы грубым самозабвенным поцелуем, от которого у нее помутилось сознание и все мысли погасли. Остались одни только ощущения – глубинные лихорадочные толчки желания, пульсирующие во всем теле и отзывающиеся эхом в теле Майкла. Сидни слышала в нем тот же неумолчный ритм, делавший их еще ближе друг другу, сплавлявший их тела воедино. Потные горячие тела то сливались нерасторжимо, то, словно отталкиваясь друг от друга, теряли точки соприкосновения. Внешний мир в эти секунды снова возвращался – они были в городе, в отеле, в постели, но, когда они вновь сближались, поглощая
друг друга, мир снова таял и становился нереальным.

Ее имя… Он повторял его ей на ухо, повторял без конца, пока слоги не слились в неразличимый припев, означавший только одно: «Я люблю тебя». Да, все сошлось воедино – души и тела. И опять она преодолела вместе с ним какую-то невидимую грань, за которой простиралось столь острое наслаждение, что она потеряла его, потеряла себя. Забвение. Она опять нашла его и ухватилась за него, как за якорь спасения.

– С тобой, Майкл… не знаю, как это сказать… я чувствую себя свободной. Могу делать все, что захочу, и знаю, что это можно, что это… правильно. .

Ей очень нравилось засыпать, лежа рядом с ним. Такое нежное доверие… Такая близость… Это и есть любовь.
– Я люблю тебя, – прошептала Сидни, засыпая.
«Люблю тебя», – сердцем откликнулся Майкл.

– Мне проще. Я с детства знала, что ты есть. А ты, бедняжка, несколько часов назад даже не подозревал о моем существовании. Но ты ко мне привыкнешь и будешь радоваться, что у тебя есть сестра. Я надеюсь. Во всяком случае, я постараюсь никогда тебя не огорчать.
– Я уже радуюсь, Кэт. Меня никогда не покидала надежда, что где-то у меня есть отец и мать, но я и мечтать не смел, что найду сестру. Ты для меня подарок.
Кэт крепко обняла его и быстро отвернулась, поспешно пожелала всем спокойной ночи и направилась в спальню. Но Майкл успел заметить слезы на ее глазах. Это было удивительно: до сих пор Кэт оставалась единственным членом семьи, сумевшим удержаться от слез.

Брак со Спенсером и брак с Майклом… Это невозможно было даже… У нее не хватило слов. Первый брак принес ей удовлетворение, а второй сделал ее абсолютно счастливой.