До середины переселенческого девятнадцатого движение по карте мира было исключительно групповым – с «Юнион Джеком», волынкой и пиками наперевес. Сдвинув за спину шлемы и патронташи, кусая ремешки и занозя бриджи, первые миссионеры глобализма прорубались к затерянным в джунглях городам и скрытым на плоскогорьях субкультурам. «За границей были?» – спрашивал Леонова кадровик в «Тридцати трех». «Не был. Был, – путался Леонов. – В Болгарии и Польше». – «С тургруппой?» – «Нет, с Первым Украинским». Форма хаки и государственный интерес рассеивали известную робость неофита перед чужеземьем. В галерее великих землепроходцев первый номер всегда останется за солдатом, казенной маршевой скотинкой...
Служивый – хрустальная мечта туроператора. Мобилен. Рад самому факту ночлега и пропитания. Не требует окон на море, не тратит времени на пустое фотографирование, с подчеркнутым вниманием осматривает архитектурные шедевры – особенно если оттуда стреляют. Интересуется толщиной кладки, скрытыми путями подхода, тонкостями водо- и энергоснабжения, проходимостью кривых улиц для моторизованных колонн – словом, всем тем массивом факультативной информации, которым гид безрезультатно кормит прочие категории граждан. В дальнейшем способен подойти к познанию творчески – например, снести архитектурный шедевр из гвардейских минометов по образцу фильма «Женя, Женечка и катюша» (интересно, что в процессе сноса минометный расчет поголовно одет в женское, но что это – повальные фрустрации воинов-освободителей или исключительно славянские конкистадорские приколы, – за давностию лет установить не удалось).
Американец, не имея собственной истории, крайне чувствителен к чужой. Любит гулко топать и аукаться в анфиладах старинных равелинов («Оборона замка»), осваивать механизмы подъемных мостов («Грязная дюжина»), знакомиться с ирригационными сооружениями древности («Пять гробниц до Каира»), перенимать чайные церемонии и смешанную тихоокеанскую гигиену («Сайонара», «Мосты у Токо-Ри»). Девиз «Мы молодая нация и вряд ли уже повзрослеем» навеки будет ключом к их взаимоотношениям с прочими цивилизациями. Чем еще объяснить виндсерфинг воздушной кавалерии в «Апокалипсисе сегодня» – на гребне волны и в утреннем запахе напалма? Экспедиционные саги раскрывают самодостаточной нации неведомые горизонты, к тому же позволяют умельцам попрактиковаться в шрифтовом мастерстве (титры «Пушек острова Наварон» стилизованы под эллинскую вязь, в «По ком звонит колокол» имитируют каталонское письмо, в «Ночном поезде в Мюнхен» – готический орнамент).
Русскому чужие виньетки по барабану, он в каждом пейзаже ищет родное. Мнет мураву на солнцепеке, слушает птах и прочую мелочевку, слегка робеет ухоженных паненок да сочиняет вирши типа «Как славно, что кончилась в мае Вторая война мировая». С отвычки не без удовольствия наблюдает перелив молока из ведра в крынки. Истомно потягивается. Всякий нормальный солдат ленив и нелюбопытен – но только русского на рандеву писали и снимали не дилетанты, а видавшие горячего взводные Петр Тодоровский («Был месяц май»), Владимир Богомолов («Зося»), Юрий Бондарев («Берег») и Станислав Ростоцкий («Майские звезды»). Они и открыли стихию, позже классифицированную ... как «отдых бегемотика»: лежать, мурлыкать – и чтоб кто-нибудь знакомый ползал по животу.
Чуждые сантиментов англичане гармонизируют извилистые ландшафты Востока идеальной геометрией своих боевых порядков. Квадратные скобки их изготовленной к бою пехоты метят оккупированную территорию «тонкой красной линией» (знаменитая киплинговская метафора подразумевает классическую цепь алых мундиров в обороне). Голливуд с известной ревностью к старшему британскому брату приписывает любому томми шкурный колониальный интерес и бессовестное кладоискательство – однако нации, которая сама не дура набить ранец чужим столовым мельхиором, лучше помалкивать. В меркантильном бритте из «Ганга Дина», вынюхивающем скрытые от посторонних глаз храмы алмазооких богинь и уязвимые для башенного огня депозитарии, без труда угадывается Кэри Грант с его брюнетистой лучезарностью новосветского пройдохи. Ближние к островам нации чаще пеняют Альбиону за офицерское высокомерие, не упуская случая сунуть под мышку клюку вместо стека и являя нарочитое равнодушие к святым камням Соединенного Королевства (ехидная англофобия голландского «Оранжевого солдата», австралийской «Галлиполи» и французской «Бабетты, идущей на войну» позже позволила режиссерам первых двух картин осесть в Голливуде, где сатира на корону давно уже является прибыльной ветвью кинобизнеса).
Свидетельств имперского разлива французов художественный кинематограф не сохранил: галлы, как известно, устали от своего драчливого темперамента ровно к моменту изобретения киноаппарата. В результате о наполеоновских походах и колониальной резне с немалой дозой художественного свиста напоминают фильмы «Дуэлянты», «Марокко», «Дезире», «Красавчик Жест», «Мария Валевска» и прочий лос-анджелесский ширпотреб, произведенный от Франции на расстоянии двух океанов. Посетив за один лишь век Берлин, Варшаву, Мадрид, Москву, Танжер и Сайгон, брат мусью вспоминает о круизах с досадой и печется разве о том, чтобы представители пострадавших народов реже переселялись к нему с ответным визитом.
Нашкодившие в недавнем прошлом империи, от немцев до японцев, вообще сдержанны в бахвальстве. Зато нет в этом равных полякам и австралийцам – шкварчащим сгусткам провинциальных комплексов. Сбежать на чужую войну, блеснуть политесом и легкоатлетическими талантами, умыть патронов-англичан и сатрапов-русских, гаркнуть что-нибудь ядреное с египетской пирамиды – таков полный перечень инфантильных грез сына полка, которого снова не взяли в разведку. История ХХ века обошлась без маленьких; чтобы исправить эту несправедливость, они готовы биться за Дарданеллы для Виктории, ассистировать Бонапарту в России и фиксировать свои доблести в фильмах «Пепел», «Галлиполи» и «Пан Тадеуш».
Став образцом для миграций будущего, Крестовые походы попрали все нормы и закономерности цивилизованных вояжей. Как и все пионеры, человек с ружьем сам устанавливал правила движения – к зависти потомков. Тысячелетняя сословная природа путешествий не коснулась его даже боком: задолго до путеводного ХХ века, одарившего пассажиров третьего класса плацкартой и трюмной палубой, фанфан-тюльпаны из низов пересекали границы в составе маршевых рот и авангардных эскадронов. Снобское утомление родимой сторонкой вошло в моду позже – чужие столицы всегда были для интервентов транзитными остановками на долгом пути домой. Чтобы не застрять, они чурались иностранных языков даже в устном объеме, маскируя фонетическую экспансию оборотом «язык межнационального общения» (массовое англоязычие пяти континентов, франкофония Северной Африки, международные слова «бистро», «арбайтен», «шаромыжник», конечно же, были следом победоносных кампаний).
Впрочем, легкое небрежение дорожным этносом только набавляло военному скитальцу призовых очков, делая его географический порыв абсолютно самоценным. «Бабы, ключи, деньги – все это в прошлой жизни, – учил резервистов заряжающий Султан в «Параде планет». – Кому не нравится – плыви назад». Абсолютизируя свой пространственный рывок, солдат оказывается способен на последнюю жертву, частенько умирая в пути или пункте назначения. Один этот акт возносит его над прочими путешественниками на ту самую высоту, которая отделяет смертных от небожителей... .
www.afisha.ru/article/prohod_vsiudu/ Денис Горелов