Так сложилось, что я с детства хронически опасаюсь признаваться в том, что мне что-то нравится, если это хоть сколь-нибудь не общепринято.
Пожалуй, когда-то мне просто не хватало родительского одобрения, но в принципе я сама виновата.
Вместо того, чтобы играть с куклами и помогать бабушке на огороде, я лазила по оврагам и воображала себя птеродактилем. Более того, я даже собрала целую шайку птеродактилей (чьи родители тоже были очень счастливы). Вместо того, чтобы уничтожать колорадов на картофельных грядках, я тырила тех обречённых, что собирали взрослые, уносила их в поле и возвращала им свободу. Вместо того, чтобы учиться готовить, я рассаживала по банкам и кастрюлям разнообразных гусениц, улиток и жуков, и часами наблюдала за ними. Прочие занятия и развлечения казались мне бессмысленными. Легко представить, как к этому  всему относилось моё семейство.
Потом я полюбила рисовать, это называлось "вместо того, чтобы делать математику, она собачек рисует". Когда я перешла в романтический подростковый возраст и начала интересоваться красотой человеческой, это стало называться "вместо того, чтобы делать алгебру, она рожицы рисует". Поэтому в то время, когда джинсы мои валялись по комнате как попало, рисунки я прятала исправно.
Один из моих первых, детских ещё графоманских опусов, который я рискнула показать маме, был подвергнут безжалостной грамматической проверке. Всегда болезненно воспринимала критику и вообще всё, что похоже на критику. Так что остальные рукописи я после этого старалась не афишировать. Тем более, что они содержали уйму очень личных и болезненных вещей, как и всякая девчачья графомания, и не было для меня большего ужаса, чем представить свою писанину в чьих-то чужих руках. Я знала, что в случае чего пощады не будет. Ни от сверстников, понятное дело, по отношению к матёрой белой вороне, ни от родителей, которые не упустят случая разобрать текст в очередной душеспасительной семейной беседе на тему "почему наша дочь такой убогий лох". В этих едва ли не еженедельных беседах они никогда не церемонились.
Моя лучшая школьная подруга, которой я, положа руку на сердце, многим обязана, осуждалась как нерусская. Спасибо хоть за глаза и не очень активно, но всё же. Кстати, эта девочка тоже не отказывалась при случае перемыть мне кости, как я однажды выяснила. Ну да я не в обиде, в конце концов, и ей старалась компромат не доверять. Хотя пару раз очень хотелось, но, слава Богу, сдержалась.
В семнадцать лет я резко полюбила музыку, причём инструментальную. Попытка разделить мою находку с домашними закончилась полным провалом. Когда я включила на музыкальном центре понравившуюся мелодию и спросила "ну как", маман пожала плечами и сказала, что она пока что ещё ничего не слышит. Теперь я понимаю, что это было очень смешно, но тогда показалось не очень. Кстати говоря, несколько месяцев назад  я решила повторить эксперимент и согласилась дать предкам послушать, что у меня такое в наушниках. Дело закончилось отповедью о том, что это отупляющая музыка, от которой разжижаются мозги.

И вот поэтому... Чем меньше про меня знают, тем крепче я сплю.