Это цитата сообщения Cherry_LG Оригинальное сообщение

[350x383]ЗАВОЕВАНИЕ МИРА

Работу во Франции я нашёл на удивление быстро— через два месяца после приезда уже имел контракт в театре. И с тех пор работал без остановки — сначала за маленькую зарплату, потом за среднюю, потом за большую, потом за очень большую... Никогда не сидел на месте, всегда искал себе дело, предлагал себя. Большое счастье заключалось в том, что мне удалось познакомиться с представителями первой русской эмиграции. Когда только приехал в Париж, у меня с собой было несколько адресов, которые мне дал знаменитый тогда актёр Пётр Глебов. Он сам из старинного дворянского рода, его бабушка была урожденная княжна Трубецкая. И у него во Франции жило много родственников, к которым он передал мне ряд поручений. Я их исполнил, и у меня появился круг общения... Звезды, словно сговорившись, освещали мою дорогу. Ну представьте: едва только я переехал на новую квартиру, ко мне пришел ее хозяин— балетный танцовщик, живший и танцевавший в Германии. Он сказал: «Для того, чтобы быть уверенным в том, что я сдал свое жилье приличному квартиранту, мне необходимо знать вашу профессию. Кто вы?» Я рассказал, что являюсь театральным художником, приехавшим из России. И добавил, что уже начал преподавать историю костюма и моды для французских студентов в Русской театральной школе в Париже — французским языком к тому времени я уже овладел вполне прилично. Квартиросдатчик воскликнул: «Невероятно! Вы не шутите?! А знаете ли вы, что моя тетка — хозяйка самой крупной французской школы моды «Эсмод», и уже два года она ищет преподавателя по истории моды, но их нет. Позвоните по этому телефону». Я позвонил. Аннет Гольдштейн, польская еврейка, тут же назначила мне свидание в своей школе. При встрече спросила: «Как вы намерены преподавать?» Я сказал: «Буду показывать диапозитивы и таким образом иллюстрировать свой теоретический курс». И продемонстрировал слайды, которые на всякий случай сделал ещё в России. Она просмотрела их и задала вопрос: «Согласны преподавать у нас пять лет?» Я ответил: «Согласен». И тут же был направлен в класс. От страха меня просто трясло. Там все были такие супермодные, так шикарно одеты— школа-то дорогая, частная, учатся только дети богатых родителей. На их фоне я казался себе обшарпанным отщепенцем. Но я был молодой, симпатичный, стройный плюс экзотичный — из России, да к тому же великолепно знавший свой предмет. И это произвело на всех хорошее впечатление. Меня приняли... Преподавание дало мне очень много — прежде всего, на гонорар я получил возможность нормально жить. А кроме того, приобрел невероятно широкий круг новых знакомых. Причем из совершенно нового для меня социального класса — я начал общаться с богатыми людьми. И что приятно, отнеслись они ко мне очень лояльно... Через полгода ко мне стала выстраиваться очередь из журналистов, я же был новинкой: «О-о, русский педагог во французской школе моды! Как интересно...» К 83-му году у меня уже был французский паспорт, и я начал открывать для себя Европу — путешествовал в Бельгию, в Англию, затем через Исландию полетел в США: вёз с собой портфолио в надежде найти там работу. И вот опять — волею случая — рядом со мной в самолете оказался главный режиссер Исландского драматического театра. Разговорились. Увидев в моих руках папку с рисунками, он попросил разрешения посмотреть их, а посмотрев, предложил выйти с ним в Рейкьявике. Я объяснил, что мой багаж оформлен до другого пункта назначения, на что он сказал: «Я все устрою». Действительно устроил, и мы вместе приехали в театр, где я тут же получил контракт на оформление ранней пьесы Чехова «Платонов». Сразу после завершения этой работы мне предложили сотрудничество в Бельгии, в Королевском балете Фландрии со знаменитым русским хореографом Валерием Пановым... А к сегодняшнему дню я в обшей сложности поработал в 38 странах мира...
[700x523]
С проблемой языковых барьеров сталкиваться практически не приходилось. Во-первых, у меня отличная память, и во-вторых, есть слух. А все, кто имеет музыкальный слух, легко улавливают произношение. Английский я учил в школе. Французский выучил, живя во Франции. Польский понимал с детства, поскольку проводил каникулы в Литве — на территории, в советских учебниках называемой белопанской Польшей, у родственников мамы, в семье которых все говорили только по-польски. Получив контракт во Флоренции, мне пришлось очень быстро овладеть итальянским языком. А когда в 89-м году я поехал работать в Южную Америку, чуть ли не через неделю заговорил на испанском — он оказался совсем несложным языком. Тем более что была постоянная возможность практиковаться— я много работал в Чили, Мексике, Боливии. Позже и преподавать стал по-испански. А вот на польском читать лекции или проводить семинары без переводчика все-таки не смогу. Так же как и на турецком. Хотя на бытовом уровне говорю бегло... Очень благодарен Судьбе за то, что получил возможность стать человеком мира. Ко мне же обращаются не только театры, но и музеи самых разных стран. У меня проходили выставки в Брюсселе, Антверпене, Стамбуле, Сиднее, Токио, Гонконге, Лондоне, неоднократно я выставлялся в Парижском музее моды — а это крупнейший музей, на сорок тысяч костюмов. (Смеясь.) Неплохой послужной список, да? Вот недавно стартовала грандиозная выставка в Венеции, в Музее костюма, — «Дягилев и мода его эпохи»... Мечтаю открыть в России музей моды, но пока эта мечта недостижима. Много раз обращался в разные компетентные инстанции с этим предложением, но везде получал отказ. Увы, время для такого музея в нашей стране еще не пришло. Но ничего, подожду. А пока буду продолжать собирать коллекцию и выставлять ее. И пускай у меня в парижской квартире тесновато, но, слава Богу, здесь имеется хранилище, где уже собраны десять тысяч костюмов. Также есть и другие апартаменты — квартиры в Москве, Оверни и Восточной Пруссии, имение в Литве. И в каждом хранятся коллекции старинных вещей, везде стоит интересная мебель. Туда же я привожу новые вещи и картины. Самое радостное для меня то, что делаю я это в свое удовольствие и на честно заработанные деньги.

ОТКУДА ТАКАЯ СТРАСТЬ?

[350x530]
Интерес к миру моды, к коллекционированию, наверное, передался мне из семейной атмосферы. Коллекционером был мой папа — он собирал старинные фотографии, картины, у нас в доме была антикварная мебель. И мама увлекалась собирательством — ее интересовали узамбарские фиалки, поэтические книги и фигурки маленьких черепашек из полудрагоценных камней, металла, керамики. Но в отличие от меня у родителей это увлечение не переросло в страсть. Я же начал собирать старинные вещи еще подростком. Находил на помойках всевозможные шкатулки, рамочки, самовары, кружева, зонтики, альбомы и все это притаскивал домой. Узнав о том, что в одной из коммуналок кто-то умер, я начинал ждать того момента, когда станут выносить на помойку старинные сундуки — так всегда делали. Сколько прекрасного я в них обнаруживал! Шляпки, веера, зонтики, старые открытки, газеты, письма... Сейчас все это стоит немалых денег, а тогда в антикварные магазины брали только фарфор, серебро и хрусталь. А такими предметами быта никто не интересовался. (С улыбкой.) Возможно, кроме меня. Позже, когда переселился в Париж, я постоянно ходил на многочисленные блошиные рынки, которые в Москве отсутствовали вообще. Первое время из-за безденежья не мог позволить себе что-то купить. Просто любовался. Но как только появились деньги, сразу продолжил собирать костюмы и всякие старинные вещицы. Постепенно коллекция разрасталась, и сейчас — не скрою — у меня одна из самых больших частных коллекций в мире. А что касается моего увлечения модой... Вот разглядываю фотоальбомы и вижу, что у нас в семье все были модниками: и бабушки, и дедушки, и родители мои, и сестра. Все всегда очень следили за своей одеждой, только, если честно, не столько за модой, сколько за стилем: цветом, формой, кроем, тканью. Так что у меня просто быть не могло наплевательского отношения к тому, как и во что я одеваюсь. Тем более что папа, бывая за границей, всегда привозил мне оттуда красивую одежду, благодаря чему я часто был одет лучше всех своих сверстников... Семья наша всегда была тесно связана с Европой. Дедушка с папиной стороны — морской офицер в царской армии, статский советник, инспектор Волжского судоходства, до революции бывал и в Италии, и во Франции, и в Германии, и в Константинополе. В конце 20-х годов он был репрессирован и отправлен в лагерь в Мордовии. Его жена, моя бабушка, осталась с тремя детьми, правда, уже довольно взрослыми: моему папе, самому младшему, было 16 лет. Некоторое время спустя ее, как лишенку, стали выселять из,Москвы. А податься ей было некуда. И она покончила с собой. Предпочла уйти из жизни ради того, чтобы весь этот кошмар не отразился на детях, боялась, что и их выселят. Страшная эпоха... Самое трагичное в этой истории то, что дедушку освободили досрочно, с формулировкой «за ударный труд на лесоповале». И — вот какая Судьба! — вернулся он в Москву в тот самый день, когда бабушка приняла яд. Застал ее в больнице, в страшных мучениях. Спасти уже было невозможно. Так и умерла бабушка у него на руках. Вскоре после освобождения деда отправили в ссылку в Кострому, где он стал работать преподавателем пения в музыкальном училище. Там и скончался, и могила его нам неведома... А все дети остались в Москве, их не тронули — в те годы дети еще за отцов не отвечали...
[700x491]
Папа окончил Художественное училище памяти 1905 года и сразу был востребован как художник. В общей сложности он оформил более трех сотен спектаклей — работал и в ведущих столичных театрах, и в самых разных театральных коллективах страны. Во время войны был назначен главным художником фронтовых театров, а впоследствии занял и совсем высокие по тем временам позиции — стал секретарем правления Союза художников по театральной секции, и председателем Международного совета театральных художников по СССР, и академиком Академии художеств... А мама моя была актрисой. Красавица. По материнской линии — из старинного польского дворянского рода Гулевичей. В 1943 году поступила в Школу-студию МХАТ — попала в первый набор этого театрального училища, ее диплом подписан Книппер-Чеховой. Но оказаться в Художественном театре маме было не суждено по причине ее польской фамилии Гулевич — тогда как раз началась травля космополитов. И все девушки с ее курса с нерусскими фамилиями — Миньковская, Шефер, Фрид, — так же как и мама, вместо МХАТа были взяты в Московский центральный детский театр, где мама сразу же стала ведущей актрисой — переиграла все главные роли... Замуж она вышла по большой любви за своего соученика по Школе-студии Виктора Монюкова (впоследствии известный театральный режиссер и педагог). В этом браке у мамы родилась дочка— моя сестра Наташа. Но семейная жизнь с Виктором Карловичем не сложилась. По рассказам мамы, только по одной причине — он был большим ходоком по женской части. Все время гулял: сначала крутил романы с молодыми артистками, потом, начав преподавать в Школе-студии МХАТ, со студентками. Папа мой тоже очень любил красивых женщин, поэтому, познакомившись с мамой во время репетиций в театре, сразу же положил на нее глаз. А она, будучи к тому времени уже более-менее свободной от семейных обязательств, на ухаживания откликнулась. У них завязались отношения. Но поженились они только после того, как мама забеременела — я все сверил по датам в документах. Когда родился я, папе было 49 лет, и я стал его первым и, как впоследствии выяснил, единственным ребенком... После папиной смерти попытался разыскать братьев или сестер, но не нашел. Хотя через неожиданно проявившихся его любовниц узнал, что в период семейной жизни у него на стороне случались весьма бурные романы, но он ухитрялся так тщательно их скрывать, что ни мама, ни тем более я ни разу ничего не заподозрили...
Атмосфера в нашей семье была очень творческая. Я часто ходил к папе в мастерскую, смотрел, как он работает. Так и учился живописи. Одновременно занимался и музыкой — играл на фортепиано, и хореографией. С мамой постоянно торчал в театре— то в гримерных, то за кулисами. Пересмотрел все репетиции и спектакли, изучил все костюмы и парики. Вдохновившись, начинал лепить из пластилина костюмы. Часто использовал битые рюмки — переворачивал их и превращал в фигурки манекенов: получалась юбка, корсет и большой воротник. Очень рано стал рисовать эскизы костюмов для маминых подруг. Поначалу это было с подачи мамы — чтобы меня чем-то занять, но вскоре актрисы и сами начали просить меня придумать для них что-то. У меня получалось... А в восемь лет я попал на телевидение. Снимался художественный телефильм «Женька наоборот», в который никак не могли найти ребенка на главную роль. Мама, игравшая там эпизод, привела меня, и я прошел пробу. Потом снялся ещё в нескольких телевизионных фильмах, а затем меня пригласили быть ведущим детской передачи под названием «Театр «Колокольчик». Я стал узнаваем — на улице, в метро дети смотрели на меня во все глаза. Письма получал мешками. Адрес простой: директору театра «Колокольчик» Сане Васильеву. Года два я снимался в этой веселой программе, а попутно и в других детских передачах— «Спокойной ночи, малыши!», «Приходи, сказка». А в начале 70-х начал вести «Будильник» вместе с Надеждой Румянцевой... Работа моя на детских программах на «Шаболовке» закончилась по самой банальной причине — я вырос. И у меня началась новая жизнь. После окончания школы, проработав год бутафором в театре «Современник», я поступил в Школу-студию МХАТ на постановочный факультет и стал оформлять студенческие спектакли. Очень много занимался там подбором костюмов, досконально изучил костюмерную, влюбился в профессию театрального художника и... просто влюбился.
Узнав о моей задумке уехать во Францию, родители не стали меня отговаривать. Если они и сомневались в долгосрочности моей первой юношеской любви, то в отношении того, что я совершаю правильный поступок, у них сомнений не было. Папа не раз говорил: «Сынок, помни: вблизи большого дерева ничего не растет». Он прекрасно знал, что при своем положении является для меня, с одной стороны, огромной поддержкой, если иметь в виду карьеру, но с другой — в творчестве — гигантской преградой. Я же постоянно слышал в свой адрес: «Так это все его отец сделал!» По поводу любой своей работы: нарисовал — конечно же не сам, а папа; контракт с театром заключил на оформление спектакля — ясное дело, Александр Павлович организовал. А во Франции, где папы рядом не было, никто не мог бы мне такого сказать. Там у меня появилась бы возможность все доказывать самому... Сам я тогда еще не представлял, чем обернется мой отъезд, но родители отдавали себе в этом отчет. Конечно же папу сняли с должности. Сначала из секретаря правления Союза театральных художников перевели на пост секретаря по художественным материалам — то есть он стал заведовать кисточками и мольбертами. Но и это продолжалось недолго — очень быстро его отправили на пенсию. И звание народный художник СССР, к которому отец был представлен, так и не дали — только из-за того, что сын был за границей. Так он и остался народным художником РСФСР. Но родители ни разу не упрекнули меня за мой отъезд... Мама, провожая меня в аэропорт, сказала: «Я знаю, что ты оттуда не вернешься, я же была в Париже». Она все понимала правильно... Вновь нам довелось увидеться только восемь лет спустя. Но зато к этому времени родители уже могли по-настоящему мною гордиться.
[700x549]

Продолжение следует...