Даниэль Орлов - Времена года

[533x400]

Открыл книжку, закрыл книжку, в окно выглянул, всё одно - хана лету. И не то, чтобы осень подкачала, а всё равно обидно за наши широты.

Подвинься, интурист, припарковаться надо! У тебя лицо от природы смуглое, глаза карие, речь быстрая, улыбка неискренняя, морда нахальная. Подвинься, прошу. В карту пальцем тыкать и на тротуаре можно, а здесь моё место, у самого поребрика, между магазинами женского белья и мужского излишества. Пока я в море купался, ты поди, врос в этот угол памятником фразе "Ми анно рубато иль портафольо". Ничего не понимаю, что говоришь. Спик рашн, плиз! На худой конец инглиш спик давай или дойч. Буратино ты моё, Аврора налево, Петропавловка прямо, Италия направо. Тебе куда?

Вижу, что тяжело тебе и неуютно в чужой северной стране. Жизнь вообще - штука крайне несправедливая. Посуди сам, только-только ушанки с себя стянули, валенцы на печь закинули, а на тебе, уже листопад и соседи с полным ведром поганок на огонёк зарулили: "Посмотри, Дорогой, что тут есть можно, а что нельзя". Всё можно, Хорошие мои! Можно даже не варить. Поедается в сыром виде с луком, как закуска. Нет-нет, у меня у самого полная корзина, спасибо за заботу.

Да ты не печалься так. Я не со зла. Русский человек гостеприимен и радушен. Вижу, что случилось что-то. На бирже кризис? Неурожай маслин? Челентано оказался французом? С женой проблемы?

Ну, Братушка, как же ты так?!   Пока ты здесь, она там с... Извечна проблема отношений между мужчиной и женщиной. Краток миг семейной гармонии. Ты, главное, в голову не бери, не убивайся так. Может быть, всё ещё наладится. Не наладится? Ну и на фиг тогда такую дуру. Ты посмотри на себя - статен, красив, смугл, улыбка во все 36 зубов. Да ты у нас на Петроградской такую девчонку отхватишь, что все твои Чиполины с зависти макаронами поперхнутся.    И родственники бывшей твоей, и друзья родственников. У вас же всё напоказ, у вас же, если человек разводится, так вся улица в курсе дела. А тут, представь, приезжаешь ты из России с новой женой. Жена вся в белом. Ты сам в белом, на голове ушанка из кролика, в чемодане Тотокутунья в форме матрёшки. Да там такой карнавал начнётся, почище амаркорда. Мы же тут Феллини посматриваем, знаем, как у вас там. Феллини любишь? ДЖУ-ЛЬЕ-ТА МА-ЗИ-НА? Компрендэ? Не нравится тебе? Не в твоём вкусе? Понимаю. А теперь тихо. Тсс...

Часовые осени - это бабушки с ведрами красных яблок, дежурящие по выходным вдоль дороги в Заплюсье. Они старенькие, как тополя по обочинам. Руки у них все в трещинах, что пергаментная кора у тех тополей. Старушки протягивают мне дольку, срезанную полусточенным ножиком: "Попробуй, Сыночка, сладкое-сладкое!". Попробую, конечно. Даже если кислое, все равно куплю, раз уж остановился, раз уж вылез из машины, соскочил единожды с сумасшедшего своего ритма, от которого под вечер на 110 ударов сердце минуты делит. Как же вас оставить здесь вот так стоять? По большому счету всё равно двадцать или сорок рублей за ведро. Вернее, мне все равно (спасибо, что молод и относительно здоров), а им всякая копейка в радость. Не дай мне Бог торговаться, сбивать цену. Чай не на арабском развале в Медине, чай не дрянь какую покупаю, а яблоки. Яблони, поди, мне ровесницы, а то и старше. Стоят за замшелым штакетником корявым, несуразным кордебалетом, но в белых трико свежей известки. Стоят и перятся на меня подозрительно, не то, что старушка, которая и себя самой стесняется и яблок своих, и цены непомерной, что за них запросила.

И пахнет теми яблоками и прелой листвой, и хлевом, и чем-то еще кисловатым и непролазно родным, чем-то, в чем пускает свои корешки ностальгия. И даже не пропал никуда, не покинул, не потерял телефоны и адреса, а все как-то ноет уже под лопаткой. Дурное состояние. Стоял печенегом у канавы и берет в руках мял. Когда снял его, не заметил. А зачем, не понял, - дождь же шёл. Мелкий. Осенний.

Устал от электричества: от истерики телевизора, бесконечно-ненужной электронной почты, фальшиво деликатного будильника, абстинентного озноба холодильника на кухне, вероломства телефона и немого укора пылесоса. Одна посудомоечная машина радует, да и то до поры до времени.

Вышел на улицу, там фонари. Что сейчас - утро, вечер? В наших широтах, чем дальше к зиме, тем больше коммунальные платежи. Мне всегда казалось, что это нам должны приплачивать, что живём на этих болотах, размножаемся, поддерживаем иллюзию того, что что-то. А комары и в ноябре пищат, и в декабре, и в январе тут как тут. Вошёл в квартиру, лыжи отстегнул, комара на шее прихлопнул, только после этого жену целовать.

К концу ноября город словно натягивает вязаные перчатки с обрезанными пальцами. Грозит небу столбиками возле старых подворотен Васильевского. Неубедительно грозит, потешно, точно гимназист-переросток спине завуча. А небо норовит дать подзатыльник очередным циклоном, захлопать форточкой в фотографический мрак квартир, выдуть из под плинтусов коммуналок какой-то семейный мусор, авторы которого уже и не живут. Поздняя осень дылды-второгодника, недомегаполиса, недомузея, недостолицы, аутсайдера. Дурной, наивно-романтичный мальчишка, смешной в своем инфантильном тщеславии, но любимый. Закутать его в шарф, застегнуть на все пуговицы, нахлобучить шапку, чтобы не вымерз за зиму, не надышался скандинавского мороза, не промочил ноги в сермяжной слякоти. Но не бросить, не оставить одного в дурной компании среди пустых разговоров и глянцевого чванства. Наберется же плохого, нахватается привычек к кислоте и стеклу, научится быть "как все".

Бродим с ним по календарю от понедельника к понедельнику, разговоры разговариваем. Он чаще молчит, слушает. И не совсем ясно, то ли и правда мы что-то важное ему говорим, то ли косит под придурка, а мы и не понимаем. Бурчит что-то тихонько на итальянском с прусским акцентом, в телефонах смеется, песенки заучивает, в окна подсматривает, где лицо у электричества желтое, если оно домашнее и белое, если дикое. С ним не заплутаешь, не пойдёшь кривым переулком, не пронесешься лихо насквозь, не перейдёшь вброд его узкие речки. С ним все как-то иначе надо, спокойнее, неторопливее, лучше даже не по делу, а так - навестить-проведать. Постоять друг напротив друга и помолчать сначала о вчера, а потом о завтра.

Трамвай мимо зоопарка проехал важный, как памятник самому себе. В трамвае женщина у окна сидит, смотрит на нас с Городом. А мы ничего... Мы просто стоим.