Уже хорошо зная, как неприязненно относятся окололитературные круги к окололитературным произведениям, где главных героев зовут Он и Она, я ,все же, еще раз чихну на их окололитературное мнение, и назову своих героев именно так- Он и Она. Зачем им чужие , и оттого пошлые имена?
Тем более, что нормальным читателям ( а я верю, что они существуют) – все равно.

Он долго и аккуратно строил свою жизнь .

Складывал из ровных красивых кирпичиков карьеру , семью, круг общения, коллекцию аудиозаписей и гардероб.

Если кирпичик оказывался неровным и некрасивым, он безжалостно отбрасывал его в сторону. Иногда выброшенные некрасивые кирпичи попадали в чьи-то чужие души . Он это видел , и даже слышал стоны ушибленных им душ , но привычно не обращал внимания. Не отвлекался от строительства.

Когда отшумел в "Русской Избе" сорокапятилетний юбилей, он понял, что жизнь построена. Красивая ,крепкая, добротная жизнь- с ладной женой , двумя сыновьями ,двухэтажным домиком на Новой Риге, Audi A4 и профессиональной незаменимостью.

Почти одновременно он почувствовал, что гниет.

Все началось , когда жена киношно –нежным голосом сказала ему после дежурного поцелуя на дорожку: «Милый, тебе нужно пополоскать рот. От тебя не очень хорошо пахнет»
Тогда у него появилась привычка прикладывать ко рту ладонь и дышать на нее, выискивая оттенки гнилости в собственном дыхании, и постоянно жевать «Дирол».

Он стал часто разглядывать в зеркале свое лицо. Лицо никогда раньше не доставляло ему никаких неудобств –напротив , ровные славянские черты располагали к нему людей , и напоминали ему самому честных и красивых строителей коммунизма с советских плакатов .

Теперь он видел землистый оттенок кожи, крупные поры , черепашьи складки над веками и красно - синий сосудистый рисунок на крыльях отвисшего с возрастом носа .
Ему казалось, что его лицо тоже пахнет гнилью .

Как-то ему приснился страшный сон, будто он весь вздулся , посинел-позеленел, загуляли под кожей большие пузыри , потом они лопались , и из черных дыр вытекала зловонная желтая жижа . Лицо его медленно сползало вниз , как часы Сальвадора , бесформенные щеки взрывались гноем ,и черные клочья мяса отваливались ,обнажая серые кости . Запах тлена преследовал его наяву.

Ему было плохо. И непонятно. Он все время дрожал ,как замерзший цуцик.

Жене он ничего не рассказывал. Зачем?
Только срывался в крик, когда она целовала его на дорожку.

Сыновья раздражали . Особенно старший, очень похожий на него .
Он понял, что счастливые люди любят своих детей за те черты , которыми дети похожи на них самих. Несчастные -тоже любят , но за то ,в чем дети на них непохожи.

Прежде, чем идти к психиатру, он пошел в храм.

Маленькая старая церковь испугала его темной строгостью . И –намоленностью. Черные доски икон светились некрасивыми и суровыми ликами святых, которых он не знал., да исцелованными за века углами. И пахло совсем не так, как в золоченых московских церквях – несладко . Чистотой и горечью . У иконы Божьей Матери, единственной ему понятной здесь, его прорвало долгими и тихими слезами.

Наутро он, что-то неловко объяснив жене и детям, сорвался в дорогу.
В давно забытый маленький южный городок , где он родился. Где похоронен его брошенный отец.

Когда-то отец бросил его. Потом он бросил отца , пьющего чужого человечка ,объявившегося в его уже взрослой жизни. Он никогда не сомневался в правильности тогдашнего своего решения. Матери было трудно одной. Ему тоже было трудно . Отцу было легко. Все правильно, все честно. За все нужно платить.

А теперь он вдруг вспомнил , и решил, что нашел.

Чужой грязный бедный город, записанный в паспорте ,как родной .Жара, неудобства поезда ,шелуха от семечек на тротуарах и запах речной рыбы , помноженный на запах собственного невроза, убили в нем сентиментальность и заставили работать.

Найти сонного директора кладбища, заставить его поднять старый план, определить место захоронения , проплатить приличный памятник , проконтролировать, чтоб его сделали и поставили за три вырванных из Москвы дня , все –быстро, все - аккуратно. Кирпичи. Ровные правильные кирпичи. Слезы высохли, гниение продолжалось.

Поставил веселым и шустрым кладбищенским работягам бутылку , ровно, без чаевых, расплатился, положил на блестящий черный постамент восемь некрупных почти черных роз ,резко развернулся и ушел. Перед глазами стояла картинка из того сна .Снова утекающим временем сползала с лица плоть, обнажая кровавые пустые глазницы.

Снова зашлось тахикардией сердце .

У ворот кладбища его окликнули. Он сразу понял, что окликнули именно его ,хотя давно забыл это свое имя.

- Штирлиц!

В его первом классе все играли в «Семнадцать мгновений весны». Он был Штирлицем. Он всегда был лучшим .

Часто прыгающее сердце сделало болезненный кувырок .

Звала его женщина , торгующая отвратительными ядовито-крашеными бумажными цветами.

Он вернулся и ,конечно ,ее не узнал. Усталая полноватая брюнетка , короткая стрижка , хорошие глаза в сетке светлых незагорающих морщин , четко очерченные высокие скулы . Плохая невнятная одежда . Он всегда видел одежду . Раньше ,чем глаза.

Она широко улыбалась.

- Штирлиц, ты ? Я все смотрю, и думаю: ты или нет ? Ты не помнишь? Ты не помнишь…

Она назвала его по имени .

- Мы сидели за одной партой, неужели не помнишь? Ты откуда, какими судьбами? – ее гласные были по-украински округлыми , отчего ,- и от улыбающихся глаз- она сразу показалась доброй .

Но он ничего не помнил. И ничего не говорил. Слушал. Искал ее в памяти .Отодвигал многие слои гниющей души , добираясь до маленькой девочки с тонкой темной косичкой , которая умела ,как пацан, залезать на самые высокие деревья, до чернильных пятен туты, которую в Москве знают шелковицей , на детских ладошках, до стоптанных коричневых сандаликов , неровно подшитых дратвой , до изрисованной рожицами крышки зеленой парты.

-Ты?!!

Сердце громко стукнулось о грудину и замерло. Потом сладко задрожало .

Через час они были в своей старой школе. В развалинах своей старой школы. Почему-то ее недоснесли. Не было окон , дверей и части лестничных пролетов.

Она совсем не потеряла той детской ловкости, и смело карабкалась по каким-то пыльным балкам и бревнам. Смеялась заливистым чистым школьным колокольчиком. У них ведь был еще колокольчик, а не электрическое чудовище

.Рассказывала ему , как плакала, когда в стенгазете ее , двоечницу, нарисовали верхом на черепахе, а его –выглядывающим из иллюминатора космической ракеты , как списывала, и как он учил ее рисовать . Она выросла, и стала художником-оформителем . Просто заказов нет. И денег. А он все забыл. И совсем не умел теперь рисовать.

Он немного побаивался высоты. Чтобы лазать по разбитой лестнице, ему пришлось снять свои новые коричневые туфли.

Потом они купались в темной речке с заросшими ивняком берегами, и плыли против течения, и смешно оставались на одном месте, не умея победить неожиданно могучий поток .

Она была в простом черном белье , и им нечем было вытираться. Почему-то это казалось обоим очень смешным . А потом они ели немытую черную вишню, и стреляли косточками -кто дальше. Вишня здесь росла просто вдоль дороги. Здесь все было просто.

А потом в чумазой гостинице на сером проштампованном белье трахались два немолодых и не очень красивых человека. Они казались себе юными и прекрасными , и ночь была бесконечно длинной, и дежурная старушка в коридоре не спала всю ночь ,подслушивая .

У него на руках был билет на Москву . На двенадцать сорок пять . Дня. Она ушла утром, ехидно поздоровавшись с уставшей дежурной старушкой . Они долго целовались , отрываясь друг от друга, но никто из них не чувствовал грусти . Они оба знали , что их теперь всегда будет двое . И что они больше никогда не увидятся. Пахло розами. На юге растут очень пахучие некрупные розы.







© Copyright: Рыбина Тамара, 2009
Свидетельство о публикации №1903030154