[700x525]
– Самийло и Семён не думали ни о власти, ни о богатстве - довольно им было того, что силой руки своей они властвовали над собственной судьбой, можно ли желать большего?
Солнце ещё не прогрело сумрачную мглу Вырвы, когда всадники, свернув с дозорной сакмы, спустились каменистой осыпью на широкий песчаный свей напротив ухвостья Хорчика и, ободрив коней, держась за ремни путлищ. вплавь преодолели узкий, вполпролета стрелы стрежень. Хоть и близок были скалы Хорчика, хоть и плавал как рыба, выросший на Днепре Агафон, - однако ж тревожно была ему ощущать под собой холодную упруго ворочающуюся глубину. Елга тоже беспокоилась и фыркала, встревоженная мощью зажатой скатистыми берегами реки и ее пришлось подбадривать её по-татарски – «гитмек, гитмек, киз, гитмек!». Все с облегчением выдохнули, когда, преодолев течние, выбрались на песчаную отмель, по которой, ведя лошадей в поводу, они, обогнув островок и вышли на уже согретый утренним солнцем правый берег. Оттуда, вдоль Днепра, было недалеко до места где сакма круто заворачивала влево и уводила в степь. Здесь, у головы Хортицы, Самийло с Семеном поворотили коней навстречу уже поднявшемуся над верхотурой Звонницы солнцу и, сняв шапки, ничего не говоря, замерли в седлах – прощались с дорогими их сердцу скалами. Дальше их путь лежал прочь от Днепра, луговинами Верхней Хортицы пока не вывел к раскинувшемуся шатром у подножья серебрящейся ковылём кручи, увитОму лентами паломников, дубу-великану, младшему брату хортицкого дуба. Он был столь же роскошно-величествен, как и его старший брат – со всех четырёх сторон света его украшали прибитые к коре кабаньи челюсти и черепа тарпанов. Набрав воды в огибающей поляну пОтоке, путники поднялись, на уже начинающий источать марево водораздел, и двинулись старинным Романковским шляхом от кургана к кургану, от одного древнего клада к другому, минуя потайные схроны где на постелях из золотой чешуи истлевали кости забытых юнных степных королей, где в запутанных лабиринтах глинянных катакомб, таились заговоренные жрецами неслыханные сокровища, тысячелетиями истомлённо ждущие вторжения алчных потомков, чтоб наконец-то обрушить на них, нескончаемую череду бед и лишений. –Ибо сколь долог и безобразен путь, опустившегося до разорения могил, столь и велика предназначенная ему кара, и за осквернение могилы, и за все те множество преступленьиц и преступлений, которые предшествовали дню, когда грабитель, с замиранием сердца вонзил лопату в откос пращуровского кургана. В восходящих потоках воздуха, качались над курганами прозрачные миражи, тревожа воображение путника болезнеными фантомами власти и богатства, многозначительными намёками на возможность обладания самой важной, никому не ведомой тайны. Толпы, орды переселенцев проследовали степью оставляя на обочине кости животных и людей, косясь на земляные пирамиды и не решаясь вонзить заступ в такой уязвимый и такой нериступный зелёный конус гробницы. Агафон же, в дороге снова погрузившийся в воспоминания о степных царевнах, не мог и не желал думать ни о чем другом, и не было ему дела ни до власти, ни до богатства, ни до вековых тайн хранимых степью. Проезжая мимо очередного захоронения всадники всякий раз швыряли через плечо горсть ячменных зерен и щепотку соли, почитая безвестных владык чья жизнь, уж давно отторглась от лица земли, как и всякая будет отторжена. Оплатившим ненормально короткой жизнью сказочно длительное посмертие, было известно от закопанных живьем мудрецов, что никто по прошествию веков не сыщет в степи скромный холмик козацкой могилы - не уронит на нее золота хлеба и серебра соли.
Со снисходительным безразличием принимали духи дань уважения от воинов, проезжающих вечным шляхом мимо их последнего приюта – не безразлично было бурому степному переярку, порато скрадывающего конников еще от Верхней Хортицы. Он то пробирался крадучись волчьими лазами в непроходимых терновниках, то петлял по балочным нарыскам, то появляясь на гребнях водоразделов неподвижно замирая в просветах грушевников. Семен Белый ехал последним – от того что не любил когда ему смотрят в спину, и от того что не знал и не терпел никакой суеты. Самийле - напротив - непременно нужно было хоть на пол-ноздри впереди гарцевать, Агафону же и вовсе было – все едино. Смышленая Елга заняла среднюю, а на деле последнюю, по значимости позицию позицию, уступая козацким коням, раз уж седоку было - все равно каким ехать. Семен первым почувствовал тяжелый неотрывный взгляд зверя, и не оборачиваясь потянул из сагайдака стрелу, наложил на тетиву, и резко обернувшись до наконечника напряг свой многослойный, корсунской работы лук. Волк припал к земле и только побежавшая по ковылю серебристая рябь обозначила путь его отхода. Жалея стрелу Корж ослабил плечи лука так и не выпустив стрелы - волк тут же показался на отдаленной могиле с необъяснимой быстротой уйдя на два перестрела. - Оставь его, Семен, – оборотень это, - прищурясь на застывшего против света волка, - процедил Самийло.
- Шутишь! Как так - оборотень, - встрепенулся Агафон.
- Может и оборотень – кто его знает, пожал плечами Белый пряча в сагайдак лук и стрелы.
- И что ж теперь, - не унимался инок, - а если и вправду оборотень?
- А ничего! Оборотень и оборотень, ему свое – нам свое... Он слегка торкнул своего жеребца занимая место между Семеном и Агафоном, видимо рассудив, что лучше уж монах глядит ему в спину, чем этот то ли волк, то ли не волк. - Всадники продолжили свой путь по душистой, как мех небесной лисы степи.
[600x450]
[700x525]