[165x218]Марина Влади - Владимир или прерваный полет Мемуары часть 6Как им теперь себя вести? Поздравить и выразить свою радость? Илипожурить тебя за содержание некоторых песен? От этих сомнений у них всевремя меняется выражение лица. "Если он здесь, если он свободно поет, если унего такой уверенный вид, значит, у него есть прикрытие, у него навернякаимеется особое распоряжение. Кто знает, может быть, сам Брежнев дал емузеленую улицу? Мы не получили никакого сигнала из посольства, - думают они,- нам известно, что он лишь сопровождает свою жену, больше ничего. Надо бытьосторожными. Подождем официальной реакции". И, наскоро пожав тебе руку, онимгновенно испаряются. В каждом университете, где ты поешь, сценарий тот же.Восторги публики и осторожная сдержанность советских официальных лиц. В СШАтебя это забавляет. А по приезде в Москву ты откровенно хохочешь над такимосторожничанием. Все органы опеки, с которыми ты столкнешься, будутобезоружены твоим нахальством. Штампы всех стран, украшающие твой паспорт,выданный с единственным разрешением приехать ко мне во Францию, придетсяобъяснять моими профессиональными и семейными делами - мне нужно былосъездить на Таити повидаться с детьми. Что же касается твоих концертов вовсех этих странах - здесь ты будешь повторять в свое оправдание короткую, номногозначительную фразу: "Наверху знали". И каждый раз в худшем случае тебямогли 'лишь слегка пожурить, но всегда - осторожно. "Кто знает, - думали"они", - он, видимо, имел разрешение, иначе бы он не посмел". И, не рискуяперепроверить туманное "наверху знали", твои собеседники ни разу не решатсянаказать тебя."Раз нельзя ничего, - говоришь ты, - то можно все". Надо только иметьсмелость. Эта смелость была в тебе всю жизнь. И еще - тебя поддерживаютлюбовь и восхищение стольких людей. Всенародное признание служит тебе щитом.Мы возвращаемся в Нью-Йорк, где нас ждет Миша Барышников. Онпредоставляет в наше распоряжение свою квартиру.Здесь ты всего лишь зритель. И мы ходим на концерты и шоу, выставкиживописи и балет. Бродвей тебя поражает.Мы объедаемся гамбургерами, сосисками в тесте и пиццей. Мы день и ночьходим по городу, никому не известные и немного потерянные. Два дня подряд мывосхищаемся выставкой Кандинского в Гугенгеймском музее. Среди шоферов таксичасто попадаются русские. Некоторые тебя узнают, не верят своим глазам,резко тормозят в самых неожиданных местах - и немедленно образуются пробки.Они зазывают тебя в гости, хотят показать своим товарищам, послушать, как тыпоешь. С большим трудом нам удается освободиться от их восторгов, пообещавим билеты на концерт.Милош Форман знакомит нас со своей группой танцовщиков и певцов. Мыприсутствуем на репетиции фильма "Волосы". Совершенство голосов, грация телвселяют в нас неудержимое желание петь и танцевать вместе с ними. Вдруг всятанцующая группа застывает на месте - ты выскочил на середину зала иначинаешь отбивать бешеную чечетку...Следующей ночью нас везут по Гудзону к старой барже, стоящей на якоре.Это - целый роскошный дом на воде, последний крик моды. Отсюда виден весьсияющий огнями Манхеттен. Дом украшен персидскими коврами и современнойживописью, прямо на полу разбросаны шелковые подушки, громко играет музыка.Мы словно перенеслись на другую планету. Танцовщики неопределенного поларешают показать тебе один квартал. Я не хочу идти туда с вами, но ты несоглашаешься оставить меня одну на барже, и мы снова пускаемся в лодке потемной и немного пугающей воде. Из ночных кабаков на набережной вырываетсямузыка.Увидев меня в группе мужчин, вышибалы не хотят нас пускать: "Нам здесьбаб не нужно!"Большой ресторан, откуда странным образом доносятся звуки аккордеона,оказывается более гостеприимным. Мы входим, и я смотрю на тебя. По твоемулицу видно, как тебе отвратительна представшая перед нами картина. Тебяворотит от этих танцующих и обнимающихся мужиков. Ты хватаешь меня за руку итянешь к выходу. Как только мы оказываемся на улице, к нам подходят дваочень красивых накрашенных мальчика. Их предложения не оставляют сомнений,и, совершенно выведенный из себя, ты отвечаешь ругательством сквозь зубы. Мыхватаем такси и уезжаем из этого квартала, чтобы никогда больше сюда невернуться. К счастью, на следующий день у нас назначена встреча с ИосифомБродским - одним из твоих любимых русских поэтов. Мы встречаемся в маленькомкафе в Гринвич-Виллидж. Сидя за чашкой чая, вы беседуете обо всем на свете.Ты читаешь Бродскому свои последние стихи, он очень серьезно слушает тебя.Потом мы идем гулять по улицам. Он любит эту часть Нью-Йорка, где живет ужемного лет. Становится прохладно, и ты покупаешь мне забавную шапочку - чтобыне надуло в уши. Улица, по которой мы идем, кажется безмятежно-спокойной, ноБродский говорит, что ночью здесь просто опасно... Продолжая разговор, мыприходим в малюсенькую квартирку, битком забитую книгами, - настоящуюберлогу поэта. Он готовит для нас невероятный обед на восточный манер ичитает написанные по-английски стихи. Перед тем как нам уходить, он пишеттебе посвящение на своей последней- книге стихов. От волнения мы не можемвымолвить ни слова. Впервые в жизни настоящий большой поэт признал тебя заравного. Сколько же лет ты ждал этого? Ты всегда считалсяавтором-исполнителем - в лучшем случае бардом, менестрелем. Но о твоейпричастности к поэзии просто не было речи. Официальные поэты - Евтушенко иВознесенский - с удовольствием общаются с тобой, но снисходительноулыбаются, когда ты приносишь им свои стихи: "Не стоит рифмовать "кричу -торчу"". Много раз они забирали с собой твои стихи, обещали их напечатать,но так ничего и не сделали.Не имея необходимого количества напечатанных строчек, ты никогда несможешь стать членом Союза писателей. А это, кроме почета, дало бы тебемассу преимуществ: внеочередное получение квартиры с рабочим кабинетом,льготы для организации поэтических вечеров, путевки в многочисленные доматворчества, где можно за очень умеренную плату жить месяцами в прекрасныхусловиях, а главное - ты получал бы визы для участия в концертах за рубежом.К счастью, у тебя все это есть благодаря твоему таланту, любви к тебелюдей и тому, что ты женат на француженке. Что до "почета" - вот ведьпризнал тебя за равного лучший из живущих ныне поэтов! У тебя в глазахсчастливые слезы. Книгу эту ты будешь показывать каждому из гостей, онавсегда будет стоять на почетном месте в твоей небольшой библиотеке. И я будутихонько улыбаться, глядя, как ты часто перечитываешь посвящение,произведшее тебя в.сан поэта.Семьдесят четвертый год. Возвращение в СССР. Я еду одна по шоссе кМоскве и понимаю, что, если сейчас что-нибудь сломается или лопнет колесо,одной мне не справиться: машина перегружена так, что напоминает скорее катер- нос задран кверху, а багажник едва не касается земли. На крыше прочнопривязана последняя парижская новинка - широченный, почти квадратный матрас"индивидуальная суперпружина" (теперь я смогу спокойно спать, как бы ты ниворочался), и продавец мне поклялся, что в пластиковом чехле эта штукаотлично доедет на крыше. Рядом со мной как раз остается место, чтобыположить карту, документы и корзинку с бутербродами и растворимым кофе.Сзади - чего только нет: посуда, специи, туалетная бумага, пластинки икассеты, выключатели, штепсели, провода и всякая другая мелочь. Наконец мывъезжаем в свою квартиру. Шесть лет ожидания, но зато -какое счастье! Ночьюя проехала польскую границу и только теперь начинаю понемногу успокаиваться.Женщины в форме - а это хуже всего! - заставили меня вытряхнуть из машиныбуквально все, открыли каждый пакет, распотрошили все белье, повынимали изконвертов пластинки.И вот я в Бресте. Мы бросаемся друг к другу. Как давно мы не виделись!Я не могу наглядеться на тебя. Ты крепко обнял меня и будто боишьсяотпустить, В это время таможенники успели уже разобрать полбагажника.Взглянув на стоящие на асфальте кастрюли, чайники, абажуры, ты вспоминаешь оквартире и сообщаешь мне, что воду еще не включили и окна пока незастеклили, поэтому нам придется немного пожить у друзей. Ничего! Все впорядке. Шесть лет ждали - что уж теперь! Еще подождем. И вообще я давнодала себе слово не расстраиваться по пустякам. Я беру себя в руки иэнергично улыбаюсь...Дорогой ты мне объяснил, у кого мы будем жить. Твой приятель женился надочери одного высокопоставленного лица. Она, кстати, и вправдуочаровательна, и твой приятель по-настоящему в нее влюблен. Пара довольнолюбопытная: он - интеллигентный близорукий еврей, она - рослая белорусскаядевушка. Правда, она здорово избалована родителями, но зато - талантливаяхудожница. Я сразу заметила, что она не как все. Она даже не замечала, чтопосле обеда или праздничного застолья я всегда убирала и мыла посуду,наводила порядок в доме - она воспринимала это как должное. Кто-нибудьвсегда делал это за нее (другие мои советские подруги, у которых никогда небыло горничных, были счастливы, если я освобождала их от этой неприятнойобязанности).У этой молодой пары, естественно, великолепная, огромная квартира вцентре, и они отдают нам целую комнату с ванной и всеми удобствами. Мыкладем наш матрас прямо на пол, потому что они тоже только что переехали, ив квартире почти нет мебели. Мы быстро привыкаем к нашей новой жизни. Всетак просто в этом микромире! Не надо ходить в магазины и стоять в очередях -здоровенная женщина в белом фартуке, которая могла бы сойти за английскуюбонну, если бы не вес под сто килограммов, каждый день разгружает на кухнеогромную корзину со свежайшими продуктами. Мы наслаждаемся такой беспечнойжизнью в течение нескольких недель, потому что, конечно же, строительныеработы в нашем с тобой доме не двигаются. Зато у наших приятелей черезкороткое время все готово. Современная мебель привезена специально изФинляндии, расстелены великолепные ковры - свадебный подарок отца невесты,расставлены редкие книги - подарок семьи мужа. Если бы не купола старойцеркви, которые видны из окна, можно было бы подумать, что мы где-нибудь наЗападе.Поскольку мне очень неловко жить за счет советской власти (приносимыекаждый день продукты не только удивительны по качеству, но и покупаются заничтожную часть их действительной стоимости в спецмагазине), я решаю ходитьза покупками сама.В первый же день я обалдеваю от выбора продуктов в ближайшем магазине.Сначала я даже подумала, что это случайный завоз или что директор устроилспектакль для ревизора. Но и через неделю выбор оставался таким же богатым.Каждый день я нахожу в магазине свежие яйца, колбасу, вполне приличное мясона котлеты, копченую рыбу, даже крабов. СССР - самый крупный производителькрабов, но в магазинах не найдешь даже баночки - все идет на экспорт. Ты мнесо смехом объясняешь:- Просто этот магазин находится на бульваре, по которому каждый деньездит Брежнев, и поэтому он должен соответственно снабжаться на тот случай,если вдруг Генеральному секретарю захочется выйти что-нибудь купить.Я не верю своим ушам:- Но люди должны об этом знать и, наверное, обчищают полки в пятьминут?- Нет. В этот магазин ходят только такие люди, как мы, - те, кто живетв этих домах. У них и так огромные привилегии, а значит, им нетнеобходимости запасаться продуктами.Я все-таки не совсем верю. Но и вправду, когда несколько месяцев спустяя снова захожу сюда, чтобы купить тебе что-нибудь вкусненькое, продавщица,узнав меня, вынет из холодильника вожделенные баночки с крабами и скажет:"Для вас - другое дело".И вот наша квартира наконец готова. Последний обед, поданный ввосхитительном фарфоровом сервизе эпохи Екатерины II, действительно ни в чемне уступал царскому: голуби в сметане, икра и самые тонкие закуски. Нам всембыло грустно: во-первых, приходилось расставаться, но главное, в то утронаша подруга сообщила нам с искаженным лицом: "Мой отец освобожден отдолжности и выведен из состава Политбюро".Все мы знали, что для них золотые денечки закончились.Из всех неудавшихся проектов больше всего ты расстраивался из-за нашейсовместной пластинки. После долгих дискуссий фирма "Мелодия" принимаетнаконец тексты и музыку двенадцати песен, которые войдут в альбом. Темы восновном лирические. Это песни о любви, о войне, о Волге... Мы поем подоркестр, все очень красиво и без тени провокаций.Мы записываем пластинку в большой аудитории. В противоположность киноздесь времени даром не теряют. В три захода дело сделано. Записываютцеликом, без монтажа. Это очень тяжело, и ты срываешься, когда я ошибаюсь.Но мне и правда трудно: во-первых, петь по-русски, во-вторых, без остановок,и к тому же я очень волнуюсь, когда пою твои песни у тебя на глазах.Мы понимаем, что, если пластинка выйдет, это будет своего родаофициальное признание твоего статуса автора-композитора. И потом - мыдовольно скромно живем на твою актерскую зарплату, так что лишние деньги непомешают. Но самое главное - это что мы впервые работаем вместе. И все нашимечты могут осуществиться, если пластинка выйдет: гастроли, концерты,спектакли, фильмы. Да все, что угодно!...Охрипшая, измотанная, на последнем нервном пределе, я все-такизаписываю все песни в положенное время. Я этим здорово горжусь, особеннопосле того, как музыканты стали аплодировать мне, стуча смычками поскрипкам, как это принято на концертах классической музыки. Ты доволен изаписываешь свою сторону с ходу и в отличном настроении. Наша пластинканаконец готова. Звукооператоры тут же микшируют звук, нас фотографируют наконверт. И все-таки, несмотря на предпринятые меры, пленка тайкомпереписывается и моментально расходится но рукам. И поэтому задолго допредполагаемого выхода пластинки мы уже знаем, что песни страшно понравилисьпублике.Время идет, мы волнуемся и, устав от уклончивых ответов руководителей"Мелодии", добиваемся приема у министра культуры Демичева. Он принимает насс улыбкой на устах, делает нам знак садиться и, сцепив свои пухленькиеручки, спрашивает, зачем мы пришли. Мы объясняем. Он берет телефонную трубкуи, глядя нам прямо в глаза, говорит тоном, не допускающим возражений:"Соедините меня с директором "Мелодии"". И через минуту: "Послушай, почемудо сих пор не вышла пластинка Влади и Высоцкого? Немедленно выпустить!"Уезжаем мы довольные, но через два месяца пластинка все еще не выходит.Нам снова удается добиться приема. Мы наивно полагаем, что приказ не дошелпо назначению. Впрочем, приказы никогда ни до кого и не доходили. Мывстречались с Демичевым много раз, и всегда разыгрывалась одна и та жекомедия. Повелительный тон по телефону, безоговорочные приказы, шутливыесетования на трудное положение министра, которого никто не слушается, и всев том же Духе...Однажды утром ты говоришь мне с напускной небрежностью:- Знаешь, Андрей хотел бы поговорить с тобой тет-а-тет.Я немного удивлена, тем более что мы виделись с Тарковским несколькодней назад. Он - твой друг юности и один из поклонников. Я знаю его ужемного лет. Этот невысокий человек, живой и подвижный, - замечательный гостьза столом. Кавказец по отцу, он обладает удивительным даром рассказчика ипоражает всех своим умением пить не пьянея. К концу вечера он обычновеселеет и почему-то каждый раз принимается распевать одну и ту же песню.По твоему тону я понимаю, что речь идет о чем-то очень важном. Тыговоришь.- Андрей готовит фильм, он хотел поговорить с тобой и, вероятно,пригласить тебя на пробы.И тут на меня находит. Я не нуждаюсь в пробах, меня никогда непробовали ни на одну роль, за исключением первого раза, когда я снималась втринадцать лет у Орсона Уэллса. Но ты так долго уговариваешь меня неотказываться, что я соглашаюсь.Андрей объясняет мне, что фильм "Зеркало" - автобиография. И он хочетпопробовать меня в нем на роль своей матери. Усы у него всклокочены больше,чем обычно, и он, заикаясь, пересказывает мне весь сюжет.Через несколько дней мы с небольшой съемочной группой выезжаем вдеревню. Это даже не пробы. Мы просто снимаем несколько кусков. Андрейподробно объясняет мне сцену: на пороге избы женщина долго ждет любимогочеловека. Становится прохладно, она зябко кутается в шаль, последний раз вотчаянии смотрит на дорогу и, сгорбившись от горя, уходит в дом.Андрей делает мне комплименты, я довольна собой. Я возвращаюсь ирассказываю тебе, как прошел день. Мы начинаем мечтать. Если я снимусь вэтом фильме, сразу решится множество проблем - у меня будет официальнаяработа в Советском Союзе, я смогу дольше жить радом с тобой, и потомсниматься у Тарковского - это такое счастье!Проходит несколько дней. Мы звоним Андрею, но все время попадаем на егожену, и та, с присущей ей любезностью, швыряет трубку. Я чувствую, чтозвонить бесполезно - ответ будет отрицательным. Но тебе не хочется в этоверить, и, когда через несколько дней секретарша Тарковского сообщает нам,что роли уже распределены и что меня благодарят за пробы, ты впадаешь вжуткую ярость. Ты так зол на себя за то, что посоветовал мне попробоваться,да к тому же ответ, которого мы с таким нетерпением ждали, нам передаличерез третье лицо и слишком поздно... Тут уже мне приходится защищатьАндрея. Наверное, у него слишком много работы, много забот, да и вообще улюдей этой профессии часто не хватает мужества прямо сообщать плохиеновости. Ты ничего не хочешь слышать. Ты ожидал от него другого отношения. Ина два долгих года вы перестаете видеться. Наши общие друзья будут пытатьсяпомирить вас, но тщетно.Однажды, прилетев в Париж, мы сталкиваемся в аэропорту с Андреем - онкак раз улетает в Москву. Эта неожиданная встреча на нейтральной территориипозволяет вам наконец помириться. Андрей так просто и понятно объяснилпричину своего отказа, что нам становится искренне жаль, что он не сделалэтого сразу. Посмотрев пробы, он понял, что зрители будут отвлекаться отфильма, увидев на экране Колдунью, и взял на эту роль другую актрису.Мы приезжаем в Москву, и снова Андрей сидит вечерами у нас за столом и,как обычно, распевает свою любимую песню про Садовое кольцо.Однажды он попросил меня помочь ему уговорить Марчелло Мастрояннисогласиться на роль в фильме, сценарий которого он только что закончил. Ноуговаривать Марчелло мне не приходится - он с радостью соглашается сниматьсяу Андрея. Целый вечер я перевожу, а они увлеченно обсуждают сценарий.Увы! Фильм так и не будет снят. Еще один великолепный сценарий будетвыброшен в корзину по соображениям цензуры.Двадцать третьего декабря восемьдесят пятого года: наш автоответчикпередает короткое драматическое сообщение. Тарковский тяжело болен, помнению шведских врачей, ему осталось жить не больше трех недель. Я тут женачинаю хлопотать о том, чтобы ему разрешили увидеть сына. Второго январявосемьдесят шестого года он приезжает во Францию. Ему помогают со всехсторон - соотечественники, врачи, министр культуры, посол СССР и дажепрезидент Республики. Наконец его сыну разрешают приехать к нему. Они невиделись четыре года. Когда Тарковский выходит из больницы, я принимаю вмоем большом доме всю их семью. Андрей собирается заканчивать монтаж фильма"Жертвоприношение" и уже говорит о будущем фильме, который хочет назвать"Святые - самые несчастные из людей".По совету идиотки-подруги он уезжает из Парижа и едет лечиться вГерманию в клинику "знахарей".Андрей умирает двадцать девятого декабря восемьдесят шестого года.На похороны пришло очень много народу. Собрались все друзья. МстиславРостропович, сидя на ступеньках русского собора на улице Дарю, вкладывает вигру всю душу, выражая в надрывном плаче виолончели нашу тоску.У метро "Аэропорт" есть улица, где живут писатели, сценаристы, поэты. Япобывала здесь в самых разных квартирах, восхищалась библиотеками,коллекциями современной живописи и старинных икон. В течение шестьдесятдевятого года в отчаянном поиске уголка, где мы могли бы спокойновстречаться, мы случайно попадаем к маленькому старичку, который ходитнаклонившись вперед, как печальный гном, но глаза у него живые, он постоянносмеется, и вообще он просто очарователен, так что даже пользуется успехом уженщин. Он очень официальный сценарист и работает на "Мосфильме". Ему хорошоплатят, и он получает вполне приличную пенсию. Маленький чиновник культуры,один из тысячи. Всех очаровывает его необыкновенная живость ума, которой онпользуется теперь только в разговорах с друзьями.Он уступает нам главную комнату своей двухкомнатной квартиры начетвертом этаже одного из писательских домов, в самом начале знаменитойулицы. Это, конечно, не хоромы, но нам здесь очень нравится. Старикретируется в свой кабинет, на который имеет право как "работник умственноготруда".Мы начинаем потихоньку осваиваться в этом доме. Когда бы мы нипроснулись, у старика всегда готов для нас чай с только что поджареннымхлебом. Мне хочется отблагодарить его за гостеприимство. Потратив несколькосот франков в "Березке", я стряпаю ужин - не то французский, не тоитальянский - с большим количеством советского шампанского "брют", котороепродается только на валюту. Я знала эту его слабость, и, надо сказать, я исама люблю это вино, которое производят в Абрау-Дюрсо в Крыму из шампанскихсаженцев в лучших французских традициях прошлого века. Как и всякий удачныйвечер, наш заканчивается чтением стихов. Ты приумолк. В своей огромнойголове этот человечек разложил по векам или по темам всю мировую поэзию. Ончитает нам Омара Хайяма и Шекспира, Бодлера и Гете. Потом вы, перебивая другдруга, читаете Пушкина, произведения которого ты знаешь почти все наизусть,- и все-таки он побеждает в этой дуэли. Но когда он начинает вдруг читатьтвои собственные стихи, ты уже не знаешь, что и сказать. Уже поздно, старикоткланивается и исчезает, задорно сверкнув глазами.В день нашей свадьбы мы получаем большой пакет, толстый и тяжелый. Егоприносит девушка с глазами цвета морской волны и великолепными тонкимибелыми руками: "Это от Василия, сам он не мог приехать, вот, держите". Вкартонной коробке, завернутой в несколько газет, лежит самая красивая иконадома. Как только мы возвращаемся из Грузии, мы звоним ему. Никто неотвечает. Немного спустя нам говорят, что старик - эрудит и поэт - умер. Егоикона всегда оставалась в нашей спальне, несмотря на многочисленныепереезды, а теперь висит напротив моей кровати. Возле нее - другая икона:святой Георгий на белом копе; мне ее принес в июле восьмидесятого один изтвоих школьных друзей. Он держал ее на вытянутых руках и трясся от рыданий.Он не сказал ни единого слова, он лишь едва поднял на меня глаза и сквозьслезы попытался изобразить нечто вроде улыбки, когда я приняла икону у негоиз рук.Я получила разрешение увезти эти иконы с собой в Париж по решениюэкспертов Третьяковской галереи и с согласия специальной таможеннойкомиссии. Они не имеют большой ценности, они не очень древние. Но для меняэти иконы - самые прекрасные.Семьдесят пятый год. Мы в дороге к Южной Америке. Первая посадка вМадриде. Франко еще у власти. Аэропорт похож на все остальные, и, если бы некакая-то поломка в моторе самолета, это была бы обычная посадка. Мы едем вМексику в компании Клодины - знакомой актрисы.Шесть часов мы ждем в аэропорту, пока починят самолет, и все это времяКлодина уговаривает нас лететь другим рейсом. Она так нервничает, что мысоглашаемся. Пассажиры садятся в самолет, и мы остаемся одни. Наши местазабронированы на завтра. В аэропорту не осталось ни полиции, ни таможенников- уже очень поздно. Карабинер, который провожает нас к выходу в город,бросает рассеянный взгляд на все три паспорта и говорит: "До завтра. Буэнасночес".Мы удачно проскочили, учитывая то, что у тебя нет визы в Испанию. Мыздесь как бы контрабандой. Этакие сбежавшие школьники. Все тебе нравится:старый город, где мы ужинаем, гуляющие люди, вышедшие подышать после жаркогодня, ресторан "Фламенко", где мы сидим до самого утра и слушаем песни.Гортанные звуки испанских песен очень похожи на цыганский романс. Я с трудомувожу тебя оттуда, чтобы успеть поспать хотя бы несколько часов, прежде чемосмотреть завтра Прадо.В музее я веду тебя в зал Веласкеса, мы любуемся картинами, мы можемоставаться здесь сколько угодно - посетителей почти нет. Тебя восхищаютИероним Босх и Гойя, особенно - трагическая сила его полотен черногопериода. Какая удача, что у тебя не спросили визу!...Мы возвращаемся в аэропорт и, немного нервничая, сразу направляемся спаспортами в руках к полицейскому посту. Наша подруга, хорошо говорящаяпо-испански, проходит первая. У полицейского глаза лезут на лоб: ни в одномиз паспортов нет нужной печати. Для нас, француженок, это не имеет большогозначения, но твой паспорт - весь красный, с серпом и молотом - просто жжетему руки. По его обезумевшему виду мы понимаем, что сейчас начнется скандал,и, говоря все хором, пытаемся объяснить, что сломался самолет, что былопоздно, что нам срочно нужно в Мексику. Мы так стараемся, что ошалевшийкарабинер, оглядевшись вокруг, вталкивает нас в зону вылета и вполне логичношепотом делает вывод: "Нет визы на въезд - нет и визы на выезд".На острове Косумель наша белая комната выходит окнами на море, и мыможем любоваться отсюда скалами и пылающими закатами. Ты пишешь целымиднями, и я, возвращаясь с работы, нахожу тебя склонившимся за столом, накотором рассыпаны листки бумаги.Вечером мы ужинаем маринованной рыбой и жареными лангустами,бифштексами из черепахи и экзотческими фруктами. Два старика сидят по краямдлинного стола. Джон Хьюстон, играющий в фильме роль моего мужа, -пронзительный взгляд, сигара в зубах, несмотря на астму, и стакан водки вруке. Он слушает, как ты поешь, кивая в такт головой. Напротив него сидитНептунио - так мы назвали его, потому что он и вправду царствует в морскихглубинах. Серебряная борода и всегда всклокоченные волосы обрамляют смуглое,совершенно азиатское лицо. Обычным рыболовным крючком он цепляет за нижнююгубу огромных акул, и они, как дрессированные собачки, плавают туда-сюдаперед камерой. Вообще его свойское обращение с морскими чудовищамипрославило его по всему Карибскому морю. Но когда он слушает, как ты поешь,глаза у него подергиваются грустью. Нептунио - очень сентиментальныйчеловек.Однажды воскресным утром мы ждем его, чтобы в первый раз попробоватьпонырять вместе. Тебе не терпится окунуться в морские глубины. Что до меня -я боюсь, но все же после долгих уговоров соглашаюсь, потому что не хочувыглядеть трусихой в твоих глазах. Но подводный мир меня пугает, и мне не посебе.Появляется Нептунио со всем необходимым снаряжением для ныряния. Надоидти. Он быстро нам объясняет, как что работает, вешает грузики на пояс,помогает натянуть ласты. Вот мы и готовы. Мы ныряем. Сердце у меня вот-вотвыскочит: прямо передо мной - вертикально уходящая вниз скала, синь - отбирюзовой до чернильно-черной, мириады разноцветных рыбок. Длинные, клейкиеводоросли липнут к телу, я вздрагиваю и, прицепившись к нашему провожатому,не сопротивляясь, иду ко дну. Ты бесстрашно опускаешься впереди, ты уже накороткой ноге с этим подводным царством. Я вижу, как ты улыбаешься подмаской, искажающей твое лицо. Рукой ты показываешь мне на дно, делаешь знакплыть за тобой и удаляешься, исчезая в резном проеме коралловых зарослей.Сначала я еще вижу тебя, но потом остается только бледное размытое пятновпереди, и, наконец, ты исчезаешь из виду. Меня охватывает паника, у менякружится голова мне не хватает воздуха, я сжимаю руку Нептунио, он понимаети выталкивает меня вверх. С облегчением я разбиваю зеркало воднойповерхности, вырываю изо рта мешающую трубку и глубоко вдыхаю, прежде чемпоплыть в изнеможении к берегу.Эти несколько минут, проведенные под водой, оставят во мне кошмарноевоспоминание. А ты - ты расширил свое восприятие мира, отныне ты ныряешь поутрам и вечерам. Нептунио смотрит на тебя с гордостью и нежностью. Ты - егорусский друг, твой голос заставляет его плакать, но главное - ты теперь егосообщник, навсегда ослепленный подводным великолепием.По возвращении на континент мы берем напрокат машину и едем в Мехико.Нас сразу же зачаровывает волшебный пейзаж. Дорога поднимается высоко вгору. Мы проезжаем сквозь густой, словно ватный, слой облаков. На огромномплато стоят как часовые гигантские кактусы. Вытянувшись посреди дороги,черная пантера лениво поднимает на нас свои зеленые глаза, потягивается, какбольшая кошка, недовольно машет хвостом и удаляется королевской походкой.Выпрыгнув из машины, ты бросаешься за ней вдогонку, но она вдруг исчезает.Мы приезжаем в небольшую деревню. Крыши из пальмовых листьев, земляныеполы, гамаки, несколько кур, плешивых собак и необычный, возвышающийся вцентре площади и связанный электрическим проводом с трескучим генераторомхолодильный шкаф ярко-красного цвета с большими белыми буквами: "Кока-кола".Индейцы внимательно смотрят на нас, их лица угрюмы. Как только нам удаетсяобъяснить, что мы - не американцы, а французы из Парижа, с той стороныокеана, они начинают улыбаться и предлагают нам так-кос - пирожки сначинкой, сочные и чертовски переперченные, фрукты и, естественно, ледянуюкока-колу. В течение всего путешествия мы будем сталкиваться с вездесущейамериканской техникой, как, впрочем, и с враждебностью по отношению к тем,кого местные жители называют "грингос". И каждый раз, как только они узнают,что мы - французы, улыбка возвращается на их лица. Несколько раз мы пытаемсяобъяснить, что ты - русский, из Москвы, но совершенно очевидно, что им этоне понятно. Наш испанский к тому же очень ограничен, как, впрочем, и ихиспанский - мы находимся в самой глубине Юкатана, здесь говорят лишь наязыке предков.Красивые и гордые мальчишки стоят вдоль дороги, держа на вытянутыхладонях какой-нибудь глиняный черенок. Они никогда не просят милостыни, астараются выменять на несколько центов эти маленькие кусочки скульптур илиглиняной посуды государства Майя. В Чичен-Ица мы приезжаем очень поздно,толстая цепь преграждает вход. Радушный сторож соглашается проводить нас кместу недавних раскопок. Мы прогуливаемся в кроваво-красном освещениизаходящего солнца среди храмов, заросших тропической растительностью.Расчистили только огромную, почти вертикальную лестницу. Ты одним махомвзбираешься наверх и спускаешься с ловкостью акробата, отбивая чечетку настертых ступенях.На следующий день - Паленка: высокие холмы окружают огромную гору свыровненной квадратной вершиной и храмами по четырем углам. На барельефах,изображающих умственные болезни, нас особенно поражает один профиль. Яфотографирую тебя тоже в профиль - сходство поразительное. Как странновидеть свое собственное лицо в камне, вырезанном много веков назад... Тыначинаешь говорить о своих дурных порывах, о своей склонности ксаморазрушению. Никогда раньше ты не осознавал этого так ясно. Само месторасполагает к раздумью. Мы одни, и эти тела в мучительных позах,изображенные гениальным скульптором, вызывают в нас конкретные воспоминания.Твои собственные мучения - вот они, перед нами, воплощенные в камнепроницательным художником.Нас отвлекает от этого мрачного созерцания какой-то голос, потом -другой, потом - десятки голосов, которые перекрывают друг друга,перекликаются, разносятся высоко в небе.- Это майя разговаривают с нами, - говоришь ты. Я улыбаюсь. У нас надголовами сотни птиц-лир с пышными раздвоенными хвостами. Они кружат ввоздухе и поют гортанными, почти человеческими голосами. Ты задумчивослушаешь их и говоришь:- Какой красивый язык у этих майя!В Мериде - городе, основанном Кортесом из камней разрушенных храмов, всередине которого каменным кораблем возвышается собор, - маленький горбунхватает тебя за рукав, почти силой усаживает на скамеечку и начинаетнеистово начищать тебе сапоги. Заплатив ему хорошенько и дав на чай, тыидешь дальше, беспрерывно поглядывая себе на ноги.- С ума сойти как блестят! Можно подумать - новые.На рынке молодая девушка печет прямо перед нами на раскаленном камнеблинчики и начиняет их свиным ливером. Проезжающий мимо мотоцикл чуть незадевает нас, ты отпрыгиваешь в сторону, блинчик падает на землю, и тыпринимаешься ругаться - твои красивые сапоги усыпаны жирными пятнами.