[170x269] [165x218]В глубине двора, в здании, напоминающем старинную конюшню, ты уженесколько дней записываешь свою первую заграничную пластинку. Договорились вдва счета. Ты отдал им авторские права на двадцать пять песен, а фирма "Шандю Монд" берет на себя всю техническую организацию дела - и, надо сказать,это было достаточно смело с ее стороны, потому что она выпускает пластинкисоветских артистов, и за подобный шаг на нее, конечно же, могли посыпатьсяупреки. Фирма берет на себя абсолютно все - от записи песен до продажипластинки.Мы не спим ночей, и оба - в состоянии крайнего возбуждения. Наш другКостя Казанский, который перевел твои песни и пел их, - артист, оченьпопулярный в Болгарии, позже вынужденный уехать из своей страны, - с любовьюзанялся аранжировкой. Приглашены лучшие: Клод Пави - гитара и Пьер Морейон -бас. Вы записываете двадцать две песни. Звукооператор Робер Прюдон работаетточно и талантливо. Впервые твой голос не заглушается оркестром, а даженаоборот, гитары подчеркивают твой особый речитатив, и проигрыши удивительноподходят к словам. Эти музыканты, не зная ни единого слова по-русски,аккомпанируют так, как если бы они сами пережили все, о чем ты поешь. Онивсе поняли.Мы проводим несколько дней, не выходя из студии. Это настоящее счастье.Редко твое воодушевление до такой степени передавалось всем остальным.Вероника - Костина жена, певица с волнующим глубоким голосом, - тоже здесь,мы по очереди выполняем обычную работу поклонниц - подаем кофе, бегаем засандвичами и сигаретами и всегда оказываемся под рукой, чтобы аплодироватьудачно записанной песне. Работа у вас тяжелая, но такая приятная, что этинесколько дней пролетают галопом, и долгожданная пластинка наконец готова.Фотографии на внутренней стороне обложки были сделаны во время записи. Ты иКостя - оба бородатые - похожи на потерпевших кораблекрушение. Глаза у васпокраснели от усталости, но вы блаженно улыбаетесь. Тексты перевела нашаподруга Мишель Кап, она десять лет жила в СССР и знает все твои песни. Мывоспользуемся этими переводами, чтобы через некоторое время устроить твойсольный концерт в Элизе-Монмартр. К нашему крайнему удивлению, этот зал,представлявшийся нам слишком большим, потому что мы никак не рассчитывали,что народ повалит толпами, оказался вдруг тесным. Здесь собралась всясоветская колония Парижа с женами и детьми и довольно много студентов,изучающих русский. Но что самое удивительное, сюда пришли и обычные зрители,быть может привлеченные русским именем на афише. Мы так никогда и не узнаем,кто они, но, судя по аплодисментам, концерт им понравился.Я поднимаюсь на сцену вместе с тобой и попадаю в пятно света, покачитаю французский перевод твоих песен. Потом мое световое пятно исчезает, ивидно только тебя. Меня всю трясет. Я страшно волнуюсь за тебя и чувствую,что мы так близки с тобой сейчас! Впервые мы вместе на сцене. Ты играешь, нежалея сил, и, когда после многочисленных исполнений на бис ты скрываешься закулисами, у тебя в кровь сбиты пальцы.Потом ты поешь несколько песен в большом концерте в Сен-Дени. В другойраз ты участвуешь в спектакле на большом помосте на празднике газеты"Юманите". Здесь творится что-то невообразимое. Двести тысяч человекрасположились на газоне. Все ждут рок-группу, и, когда ты появляешься один сгитарой, толпа свистит. Но ты начинаешь с "Охоты на волков", и твой голосгремит через усилители. По толпе проносится короткий шепот, и черезнесколько минут наступает внимательная тишина, лишь в отдалении шумитярмарка.Закончив выступление, ты кланяешься под гром аплодисментов и идешь вглубину сцены, ко мне. У тебя за спиной волнуется человеческое море. Тыдоволен и с гордостью говоришь мне: "Я мог бы петь сколько угодно - им былоинтересно слушать меня".Максим Лефорестье - наш друг, который познакомился с тобой во времяпоездки в СССР и написал предисловие к твоей первой пластинке, - приглашаетнас пообедать к себе домой. С лукавым видом взяв гитару, он поет нам твоипесни по-французски. Он перевел тексты, чтобы устроить нам сюрприз. Ты тутже начинаешь работать и, многократно повторяя слова, наконец вполне сноснопроизносишь французский текст. С твоим слухом и чувством ритма ты быстровыучиваешь французский настолько, чтобы объясняться без переводчика. РаботаМаксима Лефорестье не пропадет даром, и твоя третья пластинка, записанная сПариже при помощи моего старого приятеля Жака Уревича, будет начинаться скаждой стороны с песни на французском.Твои концерты в США будут еще более удивительными. Ты даже произнеснесколько фраз на ломаном английском к великой радости американскихзрителей.В Москве ты часто вынимаешь свои пластинки из укромного места, где ониспрятаны (потому что их у нас тащили десятками), раскладываешь их на ковре,долго рассматриваешь, иногда ставишь какую-нибудь на проигрыватель, и глазау тебя подергиваются грустью:- Как это здорово сделано, почему нельзя так же хорошо записыватьздесь, чтобы публика могла слушать меня С этим качеством звука? Почему я немогу выбирать песни без цензоров, ничего не опасаясь? Почему?Когда слушаешь сотни написанных тобой баллад, маршей, лирических тем,приходишь в негодование при мысли, что ты так никогда и не был признан каккомпозитор. Официальные лица не считают тебя таковым - вот и все. И то жесамое - со стихами. Не окончив консерваторию, ты не можешь бытькомпозитором. Не окончив литературный институт, ты не можешь считатьсяпоэтом. Не имея печатных работ, ты не можешь вступить в Союз писателей. Итак далее. Порочный круг замыкается с безжалостной логикой. Человек, самыйизвестный в СССР, ты сидишь на полу и грустно разглядываешь три конверта спластинками, разложенные на ковре в большой комнате.На улице, где находится театр "Эберто", стоит небольшое светлое здание.Здесь за фасадом прячутся ночной ресторан и небольшая гостиница. На второмэтаже уже много лет живет человек, который относится ко мне как к дочери, -русский цыганский барон в Париже Алеша Дмитриевич. Этот титул он, возможно,присвоил себе сам, но величавость и царственная манера держаться у негосоответствующие. И потом, он как никто умеет заставить рыдать свою гитару,голос его, кажется, прорывается из самой глубины человеческого страдания инеизменно очаровывает ночных красавиц. После бесконечных праздников, которыемы устраиваем все эти месяцы, пока играем в "Трех сестрах", все друзья семьиПоляковых проводят ночь у Жана Пиона - владельца ресторана, которого мы снежностью называем нашей пятой сестрой. Алеша, влюбившись в атмосферу этогодома, поселился здесь в маленькой комнатке на втором этаже.Однажды мы приходим сюда днем. Дверь долго не открывают, потому что этонеобычное время для ночных завсегдатаев. Через несколько минут все жещелкает замок и /щерь открывается. Хрупкая фигурка отходит в тень иисчезает. С прошлой ночи остался такой сильный запах пепла, пота и духов,что нечем дышать. Подруга Алеши - молодая светловолосая и бледнаяфранцуженка, которая из любви к нему проводит ночи, переодевшись в цыганку,- говорит приглушенным' голосом: "Он сейчас спустится, подождите здесь,наверху очень тесно".Ты сгораешь от нетерпения. Ты уже давно слушаешь его пластинку, которуюя привезла в Москву. Ты знаешь все связанные с ним истории и анекдоты: ночи,проведенные им, моим отцом и Кесселем в кабаре, советы Алеши: "Никогда непей водки, когда нюхаешь кокаин", - мне было в ту пору тринадцать лет. Когдау Дмитриевичей украли все их богатства и я дала им денег, они приняли мойподарок молча - цыгане берут деньги как должное.Алеша спускается, отрывистый кашель предваряет его появление. В темнотекабака лишь солнечный луч просачивается с улицы и танцует в табачном дыму.Ты стоишь в профиль ко мне, я вижу твои прозрачные глаза, слышу, как тыдышишь. В тот момент, когда ноги Алеши попадают в луч света, начинается какбудто замедленная съемка. Потом мы видим его лицо, натянутую на скулахсмуглую кожу, исполосованную тысячью морщин, которые разбегаются от глаз -черных, блестящих и пронзительных. Глядя в упор друг на друга, вы беретесьза гитары - так ковбои в вестернах вынимают пистолеты - и, не сговариваясь,чудом настроенные на-одну ноту, начинаете звуковую дуэль.Утонув в большом мягком кресле, я наблюдаю за столкновением двухтрадиций. Голоса накладываются: один начинает куплет, второй подхватывает,меняя ритм. Один поет старинный романс, с детства знакомые слова - это"цыганочка". Другой продолжает, выкрикивает слова новые, никем не слышанные:... Я - по полю вдоль реки!Света - тьма, нет Бога!А в чистом поле - василькиИ дальняя дорога...Вы стоите совсем близко друг к другу, и теперь я вижу в полоске светадва упрямых профиля с набухшими на шее венами. Потом вдруг - одно движениеруки: постой, послушай... И жалуется гитара; и мы тонем в ее плаче. Солнцетеперь светит с другой стороны, скульптурно вырисовывая ваши лица, потом иони уходят в тень, и видно лишь светлое дерево гитар и ваши такие разныеруки, пальцы, рвущие струны. Уважение друг к другу, возникшее с первых минутзнакомства, останется у вас на всю жизнь. В противоположность остальнымчленам семьи Дмитриевичей Алеша единственный ни разу не взял денег, которыеты швыряешь безумными ночами направо и налево: на следующий день онвозвращает тебе эти деньги, аккуратно запечатанные в конверт.Однажды Алеша взял колоду карт и протянул ее мне: "Вытащи две. - И,посмотрев карты, сказал своим глухим голосом: - Туз червей, девятка пик -любовь, смерть..."На нашем фото в рамке приколот червовый туз. Фотография так и осталасьвисеть на стене,Мой отец, певший семь сезонов в опере Монте-Карло, чуть не спустил всесвое состояние в казино - недалеко было ходить. Как он говорил, в случаепроблемы с жильем мы можем поселиться прямо в казино, которое, по егомнению, уже отчасти принадлежало ему - столько он просадил там денег.В одно прекрасное утро мы едем в Геную, где должны сесть на пароход. ВМонте-Карло я хочу показать тебе это казино.Я робко спрашиваю, можно ли войти посмотреть. Улыбающийся привратникотвечает, что можно даже сыграть. Это не входило в мою программу, но,перехватив твой умоляющий взгляд, я говорю:- Ладно, пошли, но ты ведь знаешь, у нас мало наличных денег и поэтомумы будем играть символически.Зал выглядит днем немного печально. Никого нет, кроме несколькихстаричков, которые пришли попытать счастья. Я с нежностью думаю о моем отце,который, как и всякий уважающий себя русский человек, оставался игроком допоследнего дня.Мы берем жетоны и, не зная правил, - ты потому, что в СССР нет казино,я - потому, что всю жизнь избегала таких заведений из-за наследственнойсклонности к игре, - начинаем смотреть, как играют за разными столами.На своем непонятном французском языке ты обращаешься к крупье: "Ставьтетри". И бросаешь все свои жетоны на поле. Крупье ставит их на тридцать три,ты хочешь его поправить, повторяя: "На три". Я тебя удерживаю, он понял - натридцать три - и уже запустил рулетку. Лицо у тебя напряжено, даже трагично- можно подумать, что речь идет о твоей жизни. Глядя на тебя, я вспоминаювыражение лица одного из героев Достоевского. Тебя внезапно захватиластрасть к игре - прямо здесь, в этом неосвещенном зале, утром, с тремяиграющими от скуки чистенькими старичками в качестве партнеров. У тебя это -первый раз, ты вошел в раж.Шарик подпрыгивает, падает, еще немного катится - эти секунды кажутсятебе вечностью - и останавливается, наконец, на... тридцати трех.Ты рычишь от восторга к удивлению присутствующих. Крупье сгребаетжетоны и продвигает их к тебе. Ты протягиваешь руку, чтобы поставить всю этукучу на другой номер, но я хватаю тебя за ремень и с силой тяну назад.Рассерженный, ты отбиваешься, но сил у меня много, и я вытаскиваю тебя иззала, уговаривая, что пусть этот ход лучше будет первым и последним, что этои так слишком шикарно - сразу выиграть столько денег в первый же раз. Кассирвыдает тебе пачку разноцветных купюр, и ты выходишь из казино, держа выигрышв руке, как букет цветов. Портье тебя поздравляет, ты счастлив, у меняотлегло от сердца.В другой раз попытка заканчивается не так славно. Мы садимся в самолетцыплячьего цвета и летим в Лас-Вегас. До тебя невозможно дотронуться - бьетэлектричеством. Путешествие и так удивительно, но Лас-Вегас - это шоу,рекламы, пустыня, игра, и ты грезишь о нем с самого приезда в СоединенныеШтаты. В аэропорту мы встречаем людей несвежего вида, помятых, небритых,вконец проигравшихся, и только женщина в клетчатых шортах рассказывает всемвокруг, как она выиграла состояние. Может быть, ей просто платят за рекламу.Сорок пять градусов в тени. После утомительного туристского дня мыстоим перед игровыми автоматами. Здесь их можно видеть повсюду - даже втуалетах. Мы решаем поставить каждый по сто долларов, и, чтобы не портитьтебе удовольствия, я ухожу в другой конец зала играть в лотерею. Я выигрываюи издали смотрю на тебя. Ты стоишь возле "Блэк Джека": тасует картыочаровательная банкирша, ты зачарованно смотришь, как они мелькают у нее вруках. Успокоившись, я отхожу и останавливаюсь возле одного из автоматов.Очень быстро я проигрываю и возвращаюсь к "Блэк Джеку". Тебя здесь нет, натвоем месте стоят двое японцев, может быть отец с сыном, и делают большиеставки. У них маленький чемодан, набитый долларами, и они оттуда вовсювынимают пачки денег. Я ищу тебя глазами в толпе, но не нахожу. Я иду в баросвежиться и собраться с мыслями, завязываю разговор с двумя предприимчивымифранцуженками, которые путешествуют по Америке на машине, мы довольно долгобеседуем, потягивая коктейли. Уже очень поздно, и я брожу от стола к столу инемного играю. Меня это больше не забавляет, у меня остается еще почтишестьдесят долларов, и я снова направляюсь к "Блэк Джеку". Мне любопытнопосмотреть, как там дела у японцев. Издали я вижу тебя. Рядом с тобой играетстарший японец с сосредоточенным лицом, а сын вынимает деньги. У тебя в лицени кровинки; как только я подхожу, ты молча протягиваешь руку и, положив вкарман мои доллары, говоришь мне сквозь зубы:- Ты вовремя пришла, я как раз собирался продолжать игру, потому чтонашел на полу пятидесятидолларовую бумажку, но только что опять ее потерял.Я верю тебе - с тобой всегда происходят невероятные истории. Я чувствуюсебя немного не в своей тарелке. Мне не нравится, как ты настроен, но, опятьже не желая портить тебе удовольствие, я отправляюсь в номер спать, сжав напрощанье твою руку в знак поддержки.Наш номер неслыханно роскошен - мебель потрясающей красоты, тяжелыебледно-зеленые шторы, ванная комната для кинозвезды и гигантская кровать, накоторой набросана куча подушек. Я с наслаждением залезаю под одеяло ивыключаю свет. Но как только я вытянула уставшие ноги, свет опятьвключается, ты буквально бросаешься на меня и с бешеными глазами и блестящимот пота лицом требуешь денег:- Те, которые ты прячешь, - деньги на путешествие!Я отползаю на другой край кровати. Ты обегаешь ее и кричишь срывающимсяголосом, чтобы я отдала тебе деньги. Ты хватаешь меня за плечи - ты, которыйни разу не поднял на меня руку, даже в худшие моменты пьяного бреда, - ипринимаешься меня трясти. Ты вытаскиваешь меня из постели и подталкиваешь кшкафу, где я прячу сумочку. На насилие я реагирую соответственно: вынувсумочку, я швыряю тебе в лицо все ее содержимое. Ты подбираешь пачкудолларов и исчезаешь, хлопнув дверью. Я остаюсь в обалдении. Я ведь знаю,что ты не пьешь, и все-таки твоя ярость меня пугает. Когда я видела у тебяэто выражение лица?..Я натягиваю рубашку, джинсы, бросаюсь к лифту - я вспомнила:Монте-Карло, рулетка, номер тридцать три, букет купюр! Но уже поздно. Тысидишь убитый, с опущенными руками. Рядом с тобой невозмутимые японцыукладывают зеленые пачки денег. Ты все проиграл. Все деньги на путешествие!В несколько минут тебя утопило настоящее сумасшествие азарта.Рано утром в аэропорту мы и сами сидим проигравшиеся, помятые, мрачные,держа в руках наше единственное богатство: два билета обратно вЛос-Анджелес. Нас приглашают на посадку. Цыплячьего цвета самолет взлетает.Недалеко от нас дремлют, расслабившись, японцы: в эту ночь им повезлоМы приезжаем в Монреаль в самый разгар Олимпийских игр. Моя подругаДиана Дюфрен размещает нас у себя, кормит и таскает нас ко всем своимдрузьям - музыкантам, поэтам-песенникам, певцам. Канадцы - такие веселые,такие гостеприимные люди, что чувствуешь себя у них как дома. Жиль Тальбопредлагает тебе записать пластинку, и ты тут же начинаешь думать о макетеобложки, аранжировке, музыкантах, которые могут тебе аккомпанировать.Единственная грустная нотка за время, проведенное в Канаде, - этофутбольный матч, в котором принимает участие сборная СССР. Тебя пригласилифутболисты. Мы сидим на трибуне, а сзади канадские украинцы в течение всегоматча громко скандируют антисоветские лозунги. Тебе больно, ты страдаешь отэтой ненависти, с которой вы сталкиваетесь повсюду в мире. Ты считаешьнесправедливым, что спортсмены или артисты вынуждены расплачиваться заграницей за политику с позиции силы, которую проводит правительство.Расстроившись, мы уходим со стадиона, не дожидаясь конца матча.К счастью, на следующий день мы прекрасно проводим время у ЛюкаПламандона - поэта-песенника. У него небольшой деревянный дом на берегуозера, бобры строят плотину, и мы наблюдаем, сидя в байдарках, как онисуетятся и снуют туда-сюда. После плотного ужина по-канадски ты поешь, ивечер заканчивается тем, что мы в первый и последний раз в жизни пробуеммарихуану. Наши хозяева протягивают нам сигарету, мы сомневаемся, но друзьяуверяют нас, что это совсем не противно и что особенно приятно посленескольких затяжек слушать музыку. Мы курим по очереди, ты вздыхаешь отудовольствия, мы слушаем музыку, я различаю каждый инструмент - впечатлениетакое, что весь оркестр играет у меня в голове. Но очень скоро я не могубольше бороться с усталостью и засыпаю! Последнее, что я вижу, - это твоеудовлетворенное лицо. Однажды вечером мы будем чувствовать примерно то жесамое во время одного рок-концерта. Семьдесят тысяч человек, скучившиесявокруг нас на трибунах и на газоне стадиона, курят траву. У нас кружитсяголова, и от усилителей, работающих на полную мощность, дрожит все внутри.Голубоватый столб дыма поднимается к небу, у каждого в руке горит зажигалкав знак братства. Эмерсон, Лейк и Пальмер в энный раз исполняют на бис песни,и ты вдруг принимаешься петь во все горло. Наши обалдевшие соседи привстаютпосмотреть, откуда исходит этот громыхающий голос, подхватывающий темы рока,и, заразившись твоим энтузиазмом, все начинают орать. На стадионе мы почтиоглохли, и еще долго потом болела голова, зато отвели душу.Несколько дней спустя мы едем к Андре Перри в сопровождении нашеговерного Жиля Тальбо, который небрежно ведет машину, одной рукой держа рульсвоего музейного "роллса". Мелькающий за окном пейзаж нам знаком: ничто такне напоминает север России, как Канада, - те же березовые рощи, те же озера,то же светящееся небо. Мы подъезжаем к чуду современной архитектуры - домуиз стекла. Он прекрасно вписывается в березовую рощу и выходит на небольшоекруглое озерцо, которое лижет ступеньки веранды. Полная тишина царит встудии. Там ты будешь записывать свою пластинку. Андре Перри - волшебникзвука, лучшее ухо Американского континента. У него самое сложноеоборудование, какое только есть, и мы просто потрясены звукооператорскимпультом: восемнадцать дорожек (это семьдесят шестой год!) - лучше не бывает.В зале полно инструментов, расставлены широкие диваны, но особенно поражаетвид сквозь стены - кажется, что находишься прямо в лесу. На озере плещутсядикие утки, солнце отражается в меди инструментов. Андре Перри подходит кнам, тепло пожимает тебе руку, потом представляет нам музыкантов. Они всеочень молоды, очень красивы - длинные волосы обрамляют романтические лица."Все похожи на Христа", - говоришь ты по-русски. И правда, у них у всехозаренные лица, когда они начинают играть. Ты работаешь с огромнымудовольствием, легко, а между тем в пластинку вошли тяжелые песни - "Спаситенаши души", "Прерванный полет", "Погоня", 'Купола" и особенно "Охота наволков" - крик страха и ярости.Рвусь из сил и из всех сухожилий,Но сегодня - опять, как вчера, -Обложили меня. Обложили!Гонят весело на номера!Из-за елей хлопочут двустволки -Там охотники прячутся в тень.На снегу кувыркаются волки,Превратившись в живую мишень.Идет охота на волков. Идет охота!На серых хищников - матерых и щенков.Кричат загонщики, и лают псы до рвоты.Кровь на снегу и пятна красные флажков.Не на равных играют с волкамиЕгеря, но не дрогнет рука!Оградив нам свободу флажками,Бьют уверенно, наверняка.Волк не может нарушить традиций.Видно, в детстве, слепые щенки.Мы, волчата, сосали волчицуИ всосали - "Нельзя за флажки!"И вот - охота на волков. Идет охота!На серых хищников - матерых и щенков.Кричат загонщики, и лают псы до рвоты.Кровь на снегу и пятна красные флажков.Наши ноги и челюсти быстры.Почему же - вожак, дай ответ -Мы затравленно мчимся на выстрелИ не пробуем через запрет?Волк не может, не должен иначе.Вот кончается время мое.Тот, которому я предназначен,Улыбнулся - и поднял ружье...Идет охота на волков. Идет охота!На серых хищников - матерых и щенков.Кричат загонщики, и лают псы до рвоты.Кровь на снегу и пятна красные флажков.Я из повиновения вышелЗа флажки - жажда жизни сильней!Только сзади я радостно слышалУдивленные крики людей.Рвусь из сил и из всех сухожилий,Но сегодня - не так, как вчера!Обложили меня! Обложили!Но остались ни с чем егеря!Идет охота на волков. Идет охота!На серых хищников - матерых и щенков.Кричат загонщики, и лают псы до рвоты.Кровь на снегу и пятна красные флажков.Охотники остаются с пустыми руками. Из-за этого текста на Таганкезапретят спектакль "Берегите ваши лица".Любовь и нежность к своему народу, который столько страдал и страдает,усиливаются у тебя от богатства, роскоши и легкости нашей с тобой жизниздесь. Каждый раз ты хочешь успокоить свое чувство вины перед собратьями,лишенными свободы, и делаешь мне подарок. Ты считаешь, что деньги, которымиты распоряжаешься, должны все же возвращаться ко мне в виде подарка,поскольку тебе кажется, что свободой, которой ты теперь пользуешься, тыобязан мне. Я знаю, что это совсем не так: есть твой талант, любовь публики.Но не стоит и пытаться тебя разубедить, и потом - ты так любишь делать мнеподарки!...Как только мы возвращаемся в город, ты ведешь меня в лавочку,принадлежащую высокому старику еврею с вытянутым худым лицом, длиннымибелыми руками, ласкающими старинные сокровища на темно-синем бархатеприлавка. На русском языке прошлого века, на каком больше никто не говорит внаше время, он рассказывает нам историю этих редкостей - египетских бус изголубого стекла, средневековых колье, тысячелетнего янтаря, греческихпечаток, римских монет. Я выбираю голубые бусы. Растроганный нашимвосхищением, почтенный раввин - а он еще и раввин, - благословляет нас идарит нам два византийских креста из резного серебра, потом вынимает тринебольших позолоченных кубка и наливает нам по капле вишневки, которую пьютво всей Центральной Европе. Ты лишь пригубил свой кубок, и мы уходим, астарик еще долго машет нам на прощанье и говорит тебе вслед: "Поклонись отменя матушке-Родине".Калу Римпоче - это так красиво звучащее имя немедленно тебязаинтересовало. Я записываю пластинку с группой друзей-музыкантов. Все онибуддисты и несколько лет назад очень помогли мне, когда мой старший сынсвязался с хиппи. Весь день они говорили о приезде во Францию великоготибетского учителя. Для них он все равно что папа римский для католиков. Ярассказываю тебе по телефону, как счастливы мои друзья от одной мысли привозможности повидать этого человека. Ты мне говоришь почти серьезно, чтовдруг он сможет помочь и тебе. Я сама в это не особенно верю, но, стараясьиспользовать любую возможность, пусть даже колдовство, обещаю тебе, что, кактолько ты приедешь в Париж, он тебя примет.На первом же ужине у нашего друга художника Миши Шемякина, тожебольшого любителя выпить, разговор крутится вокруг гуру и других персонажей,которые обладают способностью помогать несчастным бороться против зеленогозмия. Шемякин, очень склонный к мистике, обязательно хочет как можно быстреепопасть к мудрецу. Мне удается добиться приема. И вот мы уже в небольшомпавильоне, украшенном изображениями святых. На небольшом возвышении сидитдревний старик. Его морщинистое и доброжелательное лицо обращено к нам. Какнас научили мои друзья, мы входим, кланяясь. Я просто наклоняю голову, аШемякин бросается на колени и почти ползком приближается к старцу. Тысмотришь на меня и, не особенно понимая, что делать, неловко согнувшисьпополам и опираясь одной рукой в пол, ковыляешь к учителю. Я с трудомсдерживаюсь от смеха. Мне кажется неуместным засмеяться в присутствии такойважной персоны - и напрасно, потому что сам он не скрывает улыбки и делаетнам знак садиться перед ним. У его ног сидит молодая француженка, завернутаяв красивую оранжевую ткань, которую носят буддистские монахини. Тихим, нотвердым голосом человечек произносит приветствие. Девушка переводит испрашивает, чего хотят иностранцы. Я беру слово, потому что вы с Шемякинымне говорите по-французски.Я объясняю, что вы не можете справиться с наклонностью к выпивке инадеетесь на помощь мудреца. Девушка переводит. После некоторого размышленияКалу Римпоче рассказывает притчу. Вот этот рассказ, переведенный стибетского на французский, а потом на русский:"Однажды молодой монах проходил перед домом вдовы. Она поймала его,заперла и сказала: "Я не выпущу тебя, пока ты не проведешь со мной ночь, илине выпьешь вина, или не убьешь мою козочку". Молодой монах не знает, чтоотвечать: дав обет безбрачия, он не может провести с ней ночь. Дав обеттрезвости, он не может пить, и уж тем более он не может покуситься на чью быто ни было жизнь. Но он должен выбрать. И после долгих раздумий он решает,что выпить вина - наименьший из этих грехов". В этот момент Калу Римпочеразражается лукавым смехом, смотрит нам прямо в глаза и заключает: "Он выпилвина, потом провел ночь с женщиной и убил козу".Я смеюсь вместе со всеми. Как это просто и мудро! По вашимвзволнованным и напряженным лицам видно, как точно он попал в цель. Но чтоменя удивило больше всего - вы оба не пили после этого почти целый год.Миша, Рива, Дороте - эти имена мы произносим каждый день, когда ты вПариже. Шемякины - семья художников в изгнании. Квартира их похожа налабиринт. Она заполнена любопытными животными. Самое любопытное из них,несомненно, знаменитый Михаил Шемякин - хозяин дома, одетый во все черное,со всегда замкнутым, очень бледным флорентийским лицом - таким худым, чтооно и в фас напоминает профиль. Рива - миниатюрная женщина с ярко-рыжимиволосами. Она ходит в цветастых платьях, подчеркивающих ее более чем щедрыеформы. Ее живые и добрые глаза неустанно следят за порядком в доме. Дороте -отчаянная девчонка, вся в булавках, велосипедных цепях и других аксессуарахпанков - приводит в восхищение родителей.Это трио так и блещет талантами. В каждый наш приход мы открываем всеновые богатства. Миша эксплуатирует свою жену, она делает все фоны егокартин, что и составляет главную их ценность. Когда Рива заканчивает дела накухне, уборку и свой квадратный метр фона картины, она тоже может наконецрисовать или лепить. И все она делает с удивительной тонкостью иочарованием. Дороте, несмотря на очевидное влияние отца, уже владеетсобственным почерком: она делает очень маленькие картинки - всего несколькоквадратных сантиметров, - но дома с нее строго спрашивают, и скоро онавыставляет серию маленьких забавных котов с бандитскими рожами, которыепроизводят настоящий фурор в Нью-Йорке.Ты знакомишься с Шемякиными в Париже. Эта семья уехала из Ленинградапосле неописуемых перипетий, но в полном составе. Твои отношения с Мишейокрашены тайной. Вы запираетесь у него в мастерской и часами сидите там. Онобожает тебя фотографировать, записывать, слушать - этот человек живеттолько прошлым, влюблен в твою современность, он верующий, даже мистик, а затобой я не замечала склонности к религии. Он задумчив и часами можетрассматривать свои многочисленные коллекции, он фанатичен и скрытен, ты -полная ему противоположность. Единственная ваша точка соприкосновения, заисключением таланта, - это любовь к диким попойкам.Сколько раз Рива, Дороте и я, охая под тяжестью, втаскивали вас обоих вквартиру напротив Лувра. Собаки, не переносящие запаха алкоголя, яростнолают. Попугай ужасно ругается. Мы не знаем, смеяться нам или плакать, потомучто, насколько ораторские способности исчезают у тебя, как только ты выпил,настолько Миша любит в этом состоянии декламировать длинные нецензурныемонологи. И его, обычно изображающего из себя мрачного и молчаливого принца,невозможно заставить замолчать. Хуже того, у него появилась привычка намзвонить в этом состоянии. Много раз я была вынуждена выслушивать длинныепулеметные очереди ругательств - если положить трубку, он будет звонить всюночь. Я видела иногда, как ты засыпаешь около телефона, но не кладешьтрубку, чтобы дать своему приятелю выговориться. Пока вы пьете вино,расположившись в углу, мы с Ривой, иногда и с Дороте болтаем на кухне и едимчто-нибудь вкусное. Жизнь прекрасна, жизнь печальна. Мы и не догадываемся,что это - спокойное и счастливое время.Через несколько лет ничего этого не будет. Только я осталась в Париже.Шемякин, за которым в восьмидесятом году гонялась налоговая служба, занял уменя денег, чтобы выкупить матрицу литографии, хранимую в качестве обменнойвалюты его издателем. Он уезжает в Нью-Йорк, увозя с собой все состояниесемьи. Дороте и Рива переселяются в Грецию - там много света, красивыхморяков, и жизнь там недорогая.Я больше так и не увижу Мишу, что же до Ривы и Дороте, мы встречаемсяиногда, когда я приезжаю в Грецию. Они работают, живут весело, хотя и оченьбедно. Девчонка с велосипедной цепью превратилась в крупную сильную девушку,она даже иногда работает каменщицей. Мы едим муссаку, говорим о прошлом ивсегда то смеемся, то плачем...Восемьдесят седьмой год. Я получила американский банковский чек и дваочень красивых альбома живописи, подписанных Шемякиным.После восхитительного путешествия на Таити мы направляемся в мировуюстолицу кино. Погода мягкая, внизу под нами в туманной дымке виднеетсяЛос-Анджелес. Мы находим дом Бака Генри - человека-оркестра, актера,сценариста и режиссера - и проводим здесь целый день. Сидя в бассейне, мывидим, как приходят двое наших старых друзей - Милош Форман и только чтоэмигрировавший в США Миша Барышников в сопровождении красивой блондинки. Тысчастлив снова увидеться с Мишей. Вы совсем как мальчишки резвитесь вголубой воде бассейна. Присутствие молодой девушки вас подзадоривает. Милошрассказывает о своем будущем фильме "Волосы" и приглашает нас посмотретьпервые репетиции в Нью-Йорке.Вечером мы едем на прием в одно суперсовременное здание наСансет-бульвар. Сюда приходят показаться в компании известных людей. Здесьнеобходимо вести светские разговоры и расхаживать с отсутствующим видом. Чембольше интригуешь других, тем лучше. Небесные создания болтаются покомнатам, небрежно извиняясь, когда им случается ненароком побеспокоитьуединившуюся парочку. Ты растерян, и очень скоро тебе надоедает изысканноеобщество. Ты с досадой говоришь мне:- Все эти девицы похожи одна на другую. Они красивы, но в них нет души.Пойдем отсюда.Ты раздражен. Впервые в жизни ты оказываешься в компании, где никтотебя не знает. И только хозяин дома вежливо спрашивает нас, не нужно ли намчего-нибудь, предлагает нам попробовать угощение, осмотреть дом, поплавать вбассейне. Help yourself - самая что ни на есть американская фраза.Поверхностная щедрость. Тебе же хотелось чуть больше душевного тепла. Мыпокидаем этот музей восковых фигур страшно разочарованными и возвращаемся кдрузьям, у которых живем. Здесь атмосфера совсем иная. Дик Финн - польскийэмигрант, виртуоз в электронике. Его собранный из панелей дом неказист свиду. Но в нем шумно и не стихает смех. Беленькая собачка - этот мягкиймеховой комочек, который каждое утро влетает к нам в комнату, изо всех силвиляя хвостом, - встречает нас громким лаем. В доме уже полно народу. Всеждут, когда придешь ты и будешь петь. Ты доволен - ты снова чувствуешь себякак дома.На следующий день Майк Медовой, продюсер, приглашает нас к себе встудию - MGM. Здесь стоит особенный запах, свойственный всем съемочнымплощадкам, - запах пыли и клея. Суетятся рабочие сцены и осветители. Наразрушенной улице из вестерна ты демонстрируешь нам дуэль на пистолетах,которой заканчивается один из твоих любимых фильмов - "Полдень". Нампоказывают огромного Кинг-Конга, у него лицо ходит ходуном, он в отчаяниивращает глазами, шевелит руками и, кажется, просит о помощи. Мне тяжело нанего смотреть. Продюсер Дино де Лаурентис подходит к нам, чтобы пожать намруки (несколько лет назад я снималась у него в Риме). Потом бесшумнаяэлектрическая тележка везет нас по улочкам городка, построенного прямо встудии. Мы ждем перед большой дверью, когда погаснет красный свет, потом насвпускают на съемочную площадку фильма "Нью-Йорк, Нью-Йорк". Лиза Минелли иРобер де Ниро репетируют сцену в ночном кабаке. Оба напряжены исосредоточены. Де Ниро играет на саксофоне, и мы видим, что он действительноовладел этим трудным инструментом. Лиза Минелли, с ее огромными, во все лицоглазами и накладными ресницами, бросает на тебя плотоядный взгляд. Мыприсутствуем при съемке. Работа идет полным ходом, и, не желая никогобеспокоить, мы потихоньку уходим. Майк Медовой говорит нам шепотом:- Сегодня я организую для вас вечер.Мы с благодарностью принимаем приглашение. Я вижу, что ты польщен -тебя пригласили почетным гостем. Вернувшись домой, ты начинаешь перебиратьводолазки, брюки, куртки - одежду, подходящую случаю, - и выбираешьбледно-голубой цвет. Ты загорел и в отличной форме. Глаза у тебя блестят отвозбуждения. Меня это тоже радует, тем более что я ни о чем не беспокоюсь -тебе только что вшили эспераль, и ты ничем не рискуешь при виде бутылки.Этот невидимый барьер делает тебя абсолютно свободным, проблемы больше несуществует. На несколько месяцев ты - счастливый непьющий.Ярко освещенный парк окружает дом в колониальном стиле. На веранде, вкомнатах, возле бассейна собрался весь Голливуд. Нас поражает красота этихлюдей: длинноногие женщины с потрясающими волосами, золотистой кожей икрепкими телами под легкими платьями. Крупные, гибкие улыбающиеся мужчиныпохожи на хищников в поисках добычи. Ты меня толкаешь локтем и как мальчишказачарованно произносишь вслух имена актеров: Рок Хадсон, Пол Ньюмен, ГрегориПек...Хозяин дома подзывает тебя и просит тишины. Все собираются в кружоквозле вас и слушают, что рассказывает Майк. Он говорит, что ты - советскийактер, поэт, певец с исключительным голосом, а я вижу, как ты волнуешься.Сидя почти у твоих ног, тебе улыбается Лиза Минелли. Ободренный ее взглядом,ты с места в карьер начинаешь первую песню. И тут же вежливо-внимательныелица становятся напряженно-серьезными. Из сада, от бассейна, с террасы идутлюди, словно их тянут за невидимую ниточку. От твоего голоса их бросает вдрожь. Женщины невольно прижимаются к своим спутникам, мужчины курят.Исчезает небрежность манер. Они не понимают слов, но масок не осталось.Вместо светских полуулыбок - лица. Некоторые даже и не пытаются скрыватьсвоих чувств и, закрыв глаза, отдались во власть твоего крика. Ты исполняешьпоследнюю песню, и воцаряется долгая тишина. Все недоверчиво смотрят друг надруга. Все они в плену у этого человечка в голубом. Лиза Минелли и Робер деНиро задают тон, выкрикнув:- Потрясающе! Невероятно!Все хотят пожать тебе руку, обнять тебя, высказать свои чувства. Япотеряла тебя в толпе этих высоких мужчин и женщин. За час ты завоевал,может быть, самую трудную публику, состоящую лишь из профессионалов кино,избалованных славой гораздо больше тебя.На следующий день в университете зал набит битком: здесь собралисьстуденты, изучающие русский язык, русскую литературу и историю и жаждущиеувидеть наконец поэта, о котором столько слышали. Ты не обманешь ихожиданий. Еще не остыв после вчерашнего триумфа, ты начинаешь свой первыйконцерт в США двухминутной речью на английском языке. Открыв рот отизумления, я слушаю, стоя в кулисах. Когда ты успел выучить эти слова? Тымельком смотришь на меня и улыбаешься в зал:- Это был небольшой сюрприз, который я приготовил для вас сегодняночью.И как обычно, без перехода, начинаешь с "Охоты на волков".После двух изматывающих часов концерта ты уходишь со сцены весь мокрый,пальцы сбиты в кровь, с гитары свешиваются две лопнувшие струны, но лицо утебя сияет:- Они все поняли. Сегодня был хороший зал!В аудитории, которая служит тебе гримуборной, тебя ждут ректоруниверситета, преподаватели русского языка и два человека из консульстваСССР в Лос-Анджелесе. Эти двое еще не знают, от какой печки им танцевать.Успех бесспорный, и они просто счастливы - как, впрочем, и вся остальнаяпублика - побывать на твоем концерте. Для них это невероятная удача, потомучто в СССР, где они бывают редко, достать билет в Театр на Таганке или натвой концерт почти невозможно. И потом, ты спел очень широкий репертуар -тридцать самых популярных песен, плюс несколько еще не известных в Москве.Но именно это их и настораживает.каменная башка и гитлер капут