[699x558]
...что такое чувства, как они проявляются и зачем в гештальттерапии все время задают одни и те же дурацкие вопросы «Что ты сейчас чувствуешь?».

И часто складывается впечатление, что квалификация гештальттерапевта отличается только тем, сколько вариантов этого вопроса он знает. Ну, например

«Что ты чувствуешь?», «Что с тобой сейчас происходит?», «Как чувствуешь?», «Ты где?», «Что в теле?»

Так или иначе, один и тот же вопрос относится к тому, что сейчас происходит с человеком, с его переживаниями, с его чувствами, с его эмоциями. Иногда этот вопрос ставит в тупик просто. Ну, встречались радостные ситуации, когда задается клиенту вопрос: «Что с тобой, что сейчас чувствуешь?». – «Ничего». «А что ты сейчас хочешь?» Он делает еще более удивленные глаза. Разве он может что-то хотеть?

По какой-то причине, то, что мы называем чувствами, оказывается очень полезным и рабочим в направлении гештальттерапии. И вот в этой лекции я попытаюсь рассказать, почему это полезно, и зачем мы задаем одни и те же вопросы.



Каким образом чувства формируются, как они образуются? Чувства всегда формируется в результате остановки какого-то действия, которое мы совершаем. Чувства - это остановленное действие.

Ну, если как у маленького ребенка – у совсем маленького ребенка – есть всего несколько рудиментарных способов восстановления контакта. Рефлекс сосания, цепляния. Вот так интересно – что детям хватает этих частичных рудиментарных явлений, чтобы устанавливать отношения с другими людьми. Этого вполне достаточно. Но потом засада такая получается.

Детские способы установления отношений становятся все менее и менее удачными. И они уже не приводят к удовлетворению всех потребностей. И тогда мы начинаем исследовать окружающий мир. И в этом мире мы находим людей, которые могут удовлетворить какие-то наши потребности.

Ну, например, появилась у меня некоторая такая потребность исследовать… ну все, что мне приходит сейчас в голову – это такие игрушки, которые все время покупала мне мама, они ездили и стреляли в разные стороны. Были танки, пушки, самоходные установки. Но все время у меня была одна и та же потребность. Почему-то отломать башню. Посмотреть, что же в ней там находится. Наверное, так родился будущий психотерапевт. И когда я порывался это сделать – тут появлялся некто, папа или мама, которые говорили – «Боже, что же ты делаешь!».

И так интересно, что за первое чувство, которое появляется – и тут появляется чувство, например,

а) чувство злости, что же вы меня там отвлекаете от моего любимого дела,

б) чувство стыда: я оказался пойманным в той ситуации, совершая что-то такое, что является противозаконным, постыдным, ужасным просто. И тогда у меня есть возбуждение, которое я направляю. Оно останавливается.

Электричество осталось, возбуждение внутри, а реализоваться не может. Вот в этот момент и возникает чувство. И в этом смысле, таким самым важным пунктом, когда появляется чувство, является фрустрация. Когда я не могу сейчас прямо удовлетворить свою потребность.

Ну, например. Вот уеду я с интенсива и буду с большой любовью и нежностью вспоминать Сашу. Но вот удивительно – Саши нет рядом. Пока он здесь стоит. Вот, кстати, и сейчас фрустрация эта, потому что я не могу выскочить вот так, оставить большую аудиторию, броситься к Саше на шею, обниматься и реализовать такую большую потребность в привязанности к нему. И в этот момент я понимаю, что какое-то возбуждение внутри есть, действие какое-то желаемое существует, а реализовать его не могу. Я его останавливаю. И в этот момент остановки, именно в этот момент рождается чувство. Ну, например, чувство большой нежности. И тогда я захожу в Интернет, открываю новую страничку и пишу письмо-признание в любви и нежности Саше. И отправляю. Так реализую я свою потребность уже с родившимися чувствами. Но могу я этого и не осознать. И всю свою жизнь, как только я вижу объект своей потребности, сразу ее реализовывать. Ну, например, увижу Сашку, выбегаю и бросаюсь ему на шею. Или, например, приезжает участник на интенсив, видит какой-то симпатичный для него объект, и сразу та потребность, которая у него есть – он начинает ее удовлетворять. Ну, например, хватает за руку тренера и говорит: «Я больше от тебя никогда не отстану, потому что хочу получить от тебя очень много чего». Ну, например, чтобы ты мне дал любовь бесконечно.

Чувства мы начинаем называть тогда, когда мы получаем некоторую модель и видим, как это называется.

Ну, например, когда я отрывал башню в этом самом танке и был жутко зол, почему мама не дает мне этого делать, мама мне могла сказать следующую фразу, ну, например: «Я вижу, что ты злишься». Или: «Не злись, ведь если ты поломаешь танк, тебе будет не с чем играть». Но в любом случае тот, второй человек помогает мне назвать то, что со мной сейчас происходит.

Собственно, по большому счету, одна из главных задач психотерапии и гештальттерапевта заключается в том, чтобы помочь клиенту назвать то, что с ним происходит.

Почему способы обращения с нашими чувствами, с нашими потребностями, оказываются иногда какими-то кривыми. Какими-то не прямыми. Или такими извращенными, что у нас уже невозможно найти источник той потребности, которая есть.

Например, мои чувства, мои переживания не были интересны людям, которые находились вокруг. Или просто не было людей, которые были бы способны помочь и поддержать способы обращения с моими чувствами, моими реакциями. Просто родителям было не до этого. Ну, например, моих родителей больше интересует то, как я буду учиться в школе, чтобы ты хорошо учился, и чтобы войны не было. Вот это самое главное. А то, что происходит с твоими переживаниями, не так важно. Хуже еще более экстремистский в этом смысле вариант, что ты хорош постольку, поскольку ты успешен. Поскольку ты многого добиваешься, поскольку ты очень хороший мальчик. Или очень хорошая девочка. Если ты будешь очень хорошей девочкой, то мы тебя будем любить. Это такая первая часть. Тогда мои чувства, которые сильно отличаются от такого понятия «хороший мальчик» или «хорошая девочка» - я не могу о них сказать. И тогда я оставляю их с собой.

Самая интересная вещь – что эти чувства оставляешь с собой, при этом моя потребность, которая лежит в основе – с ней ничего не происходит. Она все равно есть. Потребность убить невозможно.

Чувства всегда являются маркером желания. Желание порождает чувство. Не было бы желания – не было бы чувства. Это такая простая вещь, но важная. В психотерапии она едва ли не центральной кажется.

Вспоминаю так одного своего клиента, это был очень большой для меня урок. Клиент, который с гордостью фактически рассказывал, что он в детстве никогда ничего не хотел. Он говорил: «Я был очень хорошим мальчиком всегда. Меня всегда очень любили родители». И он это говорил с совершенно безрадостным лицом. Он говорил: «Самое большое счастье моей мамы заключалось в том, что я никогда ничего не хотел». Счастье мамы, но заслуга папы, такого нордического военизированного типа. Он говорил: «Я вспоминаю сейчас, как мама приводит меня в магазин, говорит – а что тебе купить?» А он говорит – мне все равно. Может тебе вот это купить? Ну купи. А тебе нравится? Ну… в общем, да. А может это купить? Можешь это купить. И в психотерапии он также заявлял примерно следующее. Ну, пришел он на психотерапию, конечно же. На вопрос о том, что бы он хотел изменить в своей жизни, он говорит – да, в общем, ничего. На вопрос – а как же тебе хочется проводить это время он говорит – знаешь, у меня есть много тревоги, от которой я хочу избавиться. И я сейчас опущу такой кусок, связанный с его тревогой, но большим уроком для меня было то, что спустя примерно месяцев 8-9 терапии, появилась фаза такой безудержной агрессии, ярости, которую он выплескивал на меня с большим криком, говоря о своем большом недоверии, о том, что я совершенно ужасный человек, мне ничего нельзя рассказывать, потому что я хочу его гибели и так далее. И после этого, когда эта ситуации стала такой, на пределе выносимости, он сказал очень красивую метафору, которая впоследствии так у меня до сих пор в голове. Он говорит, знаешь, я чувствую сейчас себя как слониха. Я вчера смотрел передачу «В мире животных». Слониха хочет любви от слона, но не может ее получить, у нее нет другого способа как-то обойтись с этим возбуждением, кроме как впасть в ярость, вплоть до того, что она затаптывает своих слонят. А все из-за очень простой реакции. Из-за той, что просто очень хочется любви. Это очень часто парадокс такой – хочется любви, а вместо этого доставляем много боли другому человеку. Другого способа заявить о своей любви нет.

Чувство – это всегда агрессия. Слово «агрессия» я использую в типично гештальтистском понимании, агрессия как некоторый феномен, как некоторая активность, направленная на изменение окружающей среды.

Любые чувства всегда агрессивны. Потому что изменяют существующую границу контакта.

Чувство – всегда феномен границы контакта. Они рождаются только на границе контакта с объектом моей потребности. Чаще всего, это человек. И только по ужасному стечению обстоятельств и иронии судьбы эта граница иногда оказывается очень размытой, и чувства мои некуда приложить, они становятся такими, я бы их назвал, тоже в таком психологическом значении слова, аутистическими. Чувства могут быть контактными, направленными на изменение моих взаимоотношений с окружающими людьми, когда я могу заявлять о потребности, которая лежит в основе, и чувства могут быть аутичными или аутистическими, когда я эти чувства оставляю только себе, превращая, конечно же, и трансформируя в возбуждение какого-то другого свойства. Ну, например, в то, что является типичным для моей семьи. Это еще один способ формирования чувств. Ну, например, если в моей семье принято было свою любовь выражать при помощи агрессии.

Случай одной клиентки, которая выросла в семье, кстати, такой украинской семье, где способ объяснения папы и мамы в любви были такие скандалы. Причем, постоянные семейные скандалы. И до сих пор - а ей уже за 40 лет – до сих пор единственный способ убедиться в том, что ее любят – это поскандалить с очередным своим любовником и только тогда, если ему удается ее не бросить, а очень хорошо, если даже удается бросить на недельку, а потом он возвращается, она понимает – да, он меня любит. Если он так является, скандальным типом. Если человек, с которым она встречается, не склонен к скандалам, пытается все выразить более цивилизованным способом, она говорит – нет, он меня не любит. И с гневом от него уходит, хлопнув дверью, и больше к нему не возвращается.

Причиной, почему способы обращения с нашими чувствами оказываются иногда корявыми, может быть то, что связано с противоречивыми посланиями относительно меня. Ну, например, я все еще пребываю до начала интенсива в большой нежности по отношению к Саше. Вот, начинается интенсив, я приезжаю, например, на интенсив, приезжает Саша, выходит из машины, я с большой радостью, с раскрытыми руками и объятиями бросаюсь на шею Саше, потому что знаю обо всем, что между нами было, и тут Саша вдруг делает удивленное выражение лица, опускает руки, замирает, а еще чего хуже – отталкивает. При том при всем, что на мои письма он отвечал очень нежно. И тогда я попадаю в очень тяжелую ситуацию. Потому что мои чувства, которые вроде бы были приемлемыми, оказываются неуместными, не имеющими права.

Ну, я с психикой 31-летнего человека каким способом с этим могу обойтись? Например, обидеться. Или первое, с чем столкнуться – с сильным чувством стыда. Потому что я, кажется, сделал что-то не очень уместное. И тогда мне нужно побыстрее ориентироваться, возникает желание спрятаться и исчезнуть. И это такой выход, на самом деле, более-менее цивилизованный. Стыд – это не самое приятное чувство, оно лежит в основе большинства пограничных расстройств, это такое тяжелое хроническое чувство.

А как ребенок будет обращаться со своими чувствами в таком случае. Маленький ребенок понимает, что лучше ему о своих чувствах не заявлять вообще. И тогда то, что происходит – чувства отщепляются. Ну, теперь для меня безопаснее не чувствовать вообще. Когда возбуждение я все равно буду чувствовать, но это останется все равно таким телесным симптомом.

И тогда я могу говорить: Что ты чувствуешь? – у меня распухла голова. Как это связано с твоими переживаниями? Не знаю.

Этот ответ, эта связь оказывается разрушенной. Как будто бы эта цепочка между ощущениями, которые, конечно же, есть еще, и моими чувствами, оказывается разорванной. Причем, разорвать-то легко. А вот соединить дальше – иногда требуются годы терапии.

В общем, все, чем мы занимаемся в гештальт-терапии – это вот этой ниточкой соединения между моими желаниями и тем, что реально оказывается в результате осуществления моего желания.

Итак, смотрите, все очень просто. У меня есть некоторые мои желания – от совершенно простых до связанных с тем, что у меня есть в наследство от связи с пуповиной – ну там, пописать, покакать, заняться любовью. Это желание предполагает какой-то результат. Ну, то есть, я хочу того-то и того-то. И у меня это нечто должно появиться. Или я хочу, чтобы мой терапевт сказал о том или сказал, о том, как рад меня видеть. И сел рядом, погладил по голове, сказал «прорвемся!» и, в общем, все будет хорошо. Твой тяжелый недуг пройдет.

Есть моя потребность, и я представляю, как это должно быть реализовано. А вся беда заключается в том, что именно существует между тем, чего я хочу и тем, что должно произойти.

И вот в этом случае, о котором я рассказываю, я сначала начинаю применять совершенно такие естественные адекватные способы. Я сообщаю человеку, чего от него хочу. Но этот другой оказывается неспособным удовлетворить эту самую мою потребность.

Человек, сталкиваясь с потребностью другого, своего ребенка, например – он отталкивает его. И говорит – мне, собственно, твои желания до фонаря. Мне не важны твои желания. Он может делать это разными формулировками.

Например – а уроки ты сделал?

«Папа, ты меня любишь?» - «А уроки ты сделал?»

И тогда «папа, ты меня любишь?» - его присобачить некуда. Оно оказывается ненужным. И это возбуждение начинает вызывать боль.

Представьте, например, если вы давно не ходили в туалет. Представьте, мочевой пузырь наполняется, раздувается все больше и больше, и это начинает вызывать боль. С этим надо теперь как-то теперь обходиться. И из-за этой боли ребенок отказывается от любых своих потребностей и от любых своих реакций относительно отца. Если это повторится один-два-три раза, то, будьте уверены, дальше ребенок утратит способность вообще обращаться к своему папе и спрашивать «ты меня любишь?»

Такая характерная для нашей славянской культуры, особенно для гештальтистской славянской культуры особенность – это своеобразная ценность негативных чувств. То есть, хороший гештальтист получается только тогда, когда он способен говорить о своей злости. Вот, если он способен злиться и говорить о своей злости – значит, ты станешь хорошим гештальтистом.

Какая-то ценность негативных чувств оказалась утрированная. А забыли о том, что негативные чувства – это всего лишь опять таки маркер какой-то потребности.

Негативные чувства – это всего лишь маркер какой-то потребности.

И очень важно понимать, что клиенты, которые к нам приходят – они приходят не с потребностью буквально. А со способом ее удовлетворения. И то, как они устанавливают контакт с нами, связано лишь со способом удовлетворения какой-то потребности. Если про это не понять, то самоценность чувств оказывается не оправдывающей себя.

Что толку, если клиент научится кричать о том, что «я злюсь на тебя!». Или «ты негодяй, я не хочу иметь с тобой ничего общего!». Или станет способным на проявление любых других чувств. Задачка заключается в том, чтобы сделать доступ к удовлетворению актуальной потребности более прямым.

Лекция Игоря Погодина
http://www.gestalt.dp.ua/blog/2008-10-05-7