Походил я по миру в свой День рожденья и понял, что прав был тот шутник, передразнивший милого всем Экклезиаста. Вот и я, очернив одно и разукрасив другое, пропел «Суета суёт» под «Оду радости». Встал на следующий день,- как это меня не забрал грозный Людвиг,- и побрел прочь отселе в Углич.

Там нет никого,- поехал на велосипеде со своим здороваться. А по дороге меня Дима-то и захватил. Кинули двухколесного в прицеп и поехали разгружаться на левый берег, в Якутино. А по дороге аисты, а гладь тихая, а на ней теплоход белый, а за ним солнце уходящее. Вот тебе и суета, брат.

Люда с бабушкой в Ярославле, глазки лечат. Наталья по суженому скучает. Вот гроза-то была с любовью этой. Как в Питер тогда в июне съездила к Игорю на выпускной, все греческие боги как с ума посходили, а Дионисий знай себе, похихикивает. Янус молчит, да я то знаю, что у него на уме.

Ваня, конечно, ни одной книжки не прочитал к школе, которые ему мама брала. А вообще, до литературы тут в такие деньки погожие?! Поздно я догадался – надо было самому хотя бы Дефо ему почитать. Робинзон мог бы и зацепить. А так в шахматы резались, да Есенина на пару переписывали. Почерк, я вам скажу, в ночном кошмаре такой не приснится. А как постарается, рядом каллиграфом изобразит.

Дима машину починил, жизнь к нему возвращается. Ох, и радостно.

Ло переживает, хотя старается держаться. Долги не ко времени. Наташа, конечно, в первую очередь. Сколько нервов ребята потеряли, и большие и маленькие. Маленькие, кстати, в  пятницу в Ярославль укатили, на прогулки под луной. Двадцать лет, а вы как думали.

Дима в четверг 16-го первый Пашу помянул, Царствие небесное тебе, Павел и спасибо за все – сам знаешь.

Тишина и благодать, забыл зло, в какой стороне ждет. А ведь к нему возвращаться придется и не думать об этом нельзя. Едешь себе до Ярика, слева Димон шутит, справа даль осенью печалится, а снутри душевной зло нет-нет, да и кольнет: ненадолго ты ушел, хозяин, скоро и мы встрече обниматься будем.

Вот так и шло время. Я вскоре в баню переселился, там и вовсе, душа мира рядом что не легла. Ночь до утра моя стала, утро – городу, день – Лене с Димой, полунощница – Наталье с чаем. С Леной – и себе в правду, спасибо тебе за разговоры добрые. С Димой усталость и носа бы не казала, да только в один день мы так обсмеялись, что пару дней в себя приходили. Как раз сестры его приезжали, Лена с Валей, Саша позже был. Высокий стал и вертолетов в голове, как во Вьетнаме с утра. Ездил в Ивцево на двухколесном. Там изменилось все. А в Учме нечто вроде музея старообрядцев на открытом воздухе. За грибами ходил, бруснику собирал, черникой закусывал. С коршуном общался. Лешего не видел и не чувствовал. Да, в общем, и верно,- я в то время без зла рожденный явился. Стихи давались легко и нравились. Нику Турбину, наконец, узнал.В храме обычно к утрени. Либо Воскресенский мужской. Там тихо, нет никого. Оттуда на берег. Плотину только что закроют, вода еще не уляжется. Чайки носятся с плачем, рыбу подбирают. Так и остался в памяти их призыв.Либо в церковь Илии в Золоторучье. Зело красна. Берег на ней и обрывается камнем. А батюшка там добротный. Мы с ним как-то в бане парились.Как-то через две недели по приезду собрался уезжать. Собрал все. Но ни у меня, ни у Ло не было ощущения расставания. Так и остался еще на неделю. Почти перед отъездом крестился. Первого сентября отвели Ваню и Люду в школу.Когда? Кажется 30 августа единственная запись за все это время: второй день свежий холодный ветре, не смолкающий ни на минуту. Ночью небесная пустыня из редких звезд – луна в полной силе. Грациозная, спокойная, мягко плывущая. Даже метеоры заворожены ее красотой и не проносятся безумной вспышкой, а плавно падают, словно вечерний снег. Второго сентября вечером ребята проводили меня на поезд. Вот и все.