НАДО ОТВЕЧАТЬ НА «НЕУДОБНЫЕ» ВОПРОСЫ

Интервью академика Воробьева — это не только горькие слова о том, что происходит сейчас в России, но и болевые уколы в нашу христианскую совесть. Поэтому первая моя реакция — благодарность.
Надо бередить раны — пусть они болят: только в этом случае мы начнем их лечить. Надо задавать неудобные вопросы — иначе атрофируется умение на них отвечать.

Прав академик: в ряде медицинских отраслей (да и в целом в российской науке) ситуация на грани катастрофы. Как бывший трудный пациент Гематологического отделения Морозовской больницы, разделяю его убежденность в том, что служба крови — это стратегический ресурс, о чем Андрей Иванович неоднократно говорил в других своих выступлениях, статьях и интервью, — и ее надо восстанавливать.
Соглашусь и с тем, что Церковь не все сказала, что могла бы сказать, о действиях власти. Приведу только одну цитату, которую редко вспоминают в наши дни: “Вот, плата, удержанная вами у работников, пожавших поля ваши, вопиет, и вопли жнецов дошли до слуха Господа Саваофа” (Иак 5:4).
А когда Патриарх все же поднимает эти «неудобные» вопросы (практически в каждом выступлении), именно эти суждения почему-то “забывают” процитировать средства массовой информации. То же самое мы наблюдали с тем, как в СМИ освещалась деятельность XI Всемирного русского народного собора (Москва, 5-7 марта 2007 года).
Даже уважаемые академики в своем письме отметили только тот факт, что Собор констатировал все возрастающий интерес школьников, учителей и высшей школы в целом к дисциплинам, изъясняющим логику и этику православия, — но при этом прошли мимо главной темы этого форума: “Богатство и бедность: исторические вызовы России”.
Я могу понять, почему в общероссийских СМИ за редким исключением не упоминались ключевые позиции из Итогового документа Собора — приведу здесь две из них:
“Порочный курс на личное обогащение в ущерб интересам государства и народа чужд исторически сложившемуся российскому общественному укладу. Не имеет перспективы и ставка на замену олигархической модели бюрократической системой управления. Обе они не в состоянии решить проблемы коррупции, включая расхищение государственных средств, инфляции, сокращения населения, кризиса социального обеспечения, науки, образования. (…)
…правительство пока не дает понятного ответа на вопрос, почему сегодня средства стабилизационного фонда находятся за рубежом, что ставит Россию в зависимость от уровня политических отношений со странами, где эти средства размещены. В итоге возникает угроза экономического шантажа и потери суверенитета страны.”
Но я не могу понять, почему эта тревога о России не была расслышана авторами письма, в числе которых был и уважаемый Андрей Иванович? Казалось бы, полное совпадение позиций — но… Неужели нужен был только повод обратиться к “городничему” с требованием запретить теологию и основы православной культуры? Знакомились ли они с текстом Итогового документа?
Да, не всё Церковь говорит вслух, что хотелось бы услышать. Но и в том, что сказано — очень много общей нашей боли, и хорошо бы всем, разделяющим эту боль, быть вместе. А не то как в притче про веник — переломают по прутику.
Не могу не согласиться с тем, что среди верующих (чаще — среди делающих первые шаги) циркулируют различные слухи и суеверия — борьба с ИНН, отказ от прививок и т.п. Случается. Но для меня это аргумент в пользу школьных знаний о том, что есть традиционная для России культура религиозной мысли и религиозной жизни. В отличии от «Закона Божия» светский учебник по культурологии должен понуждать не к вере, а к пониманию. Он должен знакомить с теми пластами культуры, которые дали России Александра Невского, Андрея Рублева, Пушкина, архиепископа Луку (Войно-Ясенецкого). Задача государственного образования — транслировать культурную традицию страны, сохранить ее в эпоху глобализации. Помимо всего прочего, делать это надо в целях безопасности. Чтобы шарлатаны не уводили людей в алармистские секты, у тех должна быть не только свобода выбора, но и верные представления о норме.
Среди справедливых замечаний уважаемого академика — упрек в примитивных буквалистских трактовках библейского текста о творении мира и человека. Такие трактовки действительно встречаются, однако, если говорить о конфессиональной принадлежности их немногочисленных приверженцев, то это протестанты-фундаменталисты из южных штатов США. Как раз православная мысль уже много веков назад сформулировала некарикатурные ответы на эти вопросы. И они когерентны современным научным теориям о появлении Вселенной и жизни в ней.
Православие не требует отрицать миллиарды лет, прошедшие с момента Большого взрыва, и эволюцию живой материи. Другое дело, что за красотой расширяющейся Вселенной и гениальностью эволюционного древа оно прозревает Премудрость и Промысел Автора.
Можно долго перечислять ученых-естественников, которые были христианами или пришли к вере в процессе исследований и поисков, назову здесь лишь имена наших современников — доктора геологических наук, автора целого ряда научных открытий протоиерея Глеба Каледы и доктора биологических наук, профессора, академика РАН, директора Института общей генетики РАН Юрия Петровича Алтухова. Можно привести также массу примеров, когда вера и научное мировоззрение неконфликтно сочетались в сознании ученых-гуманитариев. Хрестоматийны примеры Сергея Сергеевича Аверинцева и Дмитрия Сергеевича Лихачева. Особо отмечу, что теология точно также не препятствует быть в курсе последних научных открытий. С юношеских лет увлекался биологией и космологией библеист и апологет протоиерей Александр Мень.
И я не вижу ничего зазорного в том, что об этих непротиворечивых отношениях православия и точных наук будет упомянуто в школьных учебниках.
Реальность, в которой живет человек, полнее тех моделей описания мира, которые предлагает физика, химия и биология. Она согрета любовью, растворена свободой. Но понятия “любви” и “свободы” отсутствуют в естественно-научном лексиконе. Означает ли это, что их нет вовсе? Нет, это означает лишь, что здесь “работает” иная научная парадигма. Для описания этих горизонтов человеческого существования необходим язык гуманитарного знания.
В суждениях уважаемого академика удивляет именно эта непоследовательность: все-таки Нагорная проповедь (заповеди, общечеловеческие ценности в формулировке Андрея Ивановича) или ДНК делают нас людьми? Если только ДНК — тогда какой спрос с генетических марионеток? Если исполнение долга, тогда откуда в мире атомов и генов представления о добре и свободе?
Человек свободен в несвободном мире, значит, и источник этой свободы должен быть внекосмичен и личностен. Вот почему, по мысли Канта, факт свободы человека указывает на бытие Бога. Если Бога нет, тогда все позволено.
Мне кажется, именно здесь заключено то противоречие между нравственной позицией уважаемого академика и его готовностью оправдать преступления набором хромосом. А что делать с остальными преступниками? Тоже все списать на биохимию? Никакая предрасположенность человека к преступлению не отменяет его ответственности за содеянное.
Но Кант не только нашел шестое доказательство бытия Божия, за что в булгаковском романе его предлагал сослать на Соловки Иванушка Бездомный. Именно кантовские формулировки категорического императива легли в основу «Вопросов хирургической деонтологии» Н.Н. Петрова, вышедшей в 1930-е гг в СССР. Кантовские максимы Петров переложил для медиков так:
— “хирургия для больных, а не больные для хирургии”;
— “делай и советуй делать больному только такую операцию, на которую ты согласился бы при наличной обстановке для самого себя или для самого близкого тебе человека”.
Под этим названием — «деонтология», то есть учение о долге — кантовский идеализм вошел в практику советской медицины. И поэтому я полностью разделяю убеждение Андрея Ивановича в том, что в России, равно как и в других цивилизованных странах, врачевание — это прежде всего ответственность. И конечно же, ничего общего с ним не может иметь эвтаназия. Убийство и самоубийство при содействии медперсонала — вне медицины, это преступление.
Если же говорить о том месте, которое врачевание занимает в системе научного знания, то его специфика — в его двуединстве: все медицинские знания призваны служить императиву милосердия. Врач исполняет долг — этим все сказано. Поэтому он должен быть профессионалом. И поэтому он должен быть человеком.
Выпадение одного из этих аспектов превращает его либо в знахаря, либо в преступника.
Фашистские врачи испытывали на военнопленных яды, подвергали их переохлаждению, прививали им тиф, сифилис и другие инфекционные заболевания. И все это в “благих целях”.
Шестьдесят лет назад в конце августа 1947 года 1-ый Военный Трибунал США, действующий по договоренности с союзниками и по приказу американской администрации в Германии, вынес приговор по делу этих “медиков”.
Нюрнбергский Кодекс — это первый в истории международный “Свод правил о проведении экспериментов на людях”, который, как отмечает заведующая кафедрой биомедицинской этики Российского Государственного Медицинского Университета, доктор философских наук Ирина Васильевна Силуянова, “возник в результате осознания принципиального несоответствия некоторых видов медицинских экспериментов на человеке этическим принципам медицинской профессии, базовым принципам этики и человеческой морали”.
Нюрнбергский Кодекс подвел черту под традициями европейской медицины. Еще в начале XX века на Западе на смену христианской морали пришел ценностно-мировоззренческий плюрализм. И как результат отказа от нравственных координат — фашизм и те выверты в современной жизни Запада, о которых говорит Андрей Иванович.
Вот почему в наши дни нет никаких гарантий, что врач не ошибется, направляя, по Гиппократу, лечение пациента ко благу. Мораль расслоилась: благо для одного не обязательно благо для другого. Скажем, врач полагает, что прерывание беременности — это лучшее, что можно сделать, если диагностирован синдром Дауна. А мать готова умереть, но дать жизнь своему ребенку, каким бы больным он ни был.
Кстати говоря, полагаю, что именовать больного, пусть даже до его рождения, уродом, как это делает академик Воробьев, — это первый шаг к оправданию бесчеловечности. Точно также в недавнем прошлом людей делили на расы или классы, чтобы со спокойной душой истреблять “не тех”.
К сожалению, уходит в прошлое то глубочайшее доверие к врачу, которое делало его поистине отцом для больного. Для того, чтобы оградить больных от возможного произвола (а врачей — от исков), и появились правовые ремни безопасности — Нюренбергский Кодекс, Хельсинская Декларация и целый ряд других международных актов и соглашений.
Высшей ценностью они провозглашают соблюдение прав и достоинства человека, а главным принципом — информированное согласие, то есть, право пациента получать всю информацию о заболевании и вместе с врачом принимать решение о лечении.
Конечно, здесь есть и свои минусы: так как пациент далеко не всегда способен адекватно оценить ситуацию, снижается эффективность врачевания. Кроме того, медицина из пространства служения превращается в сферу услуг. Поэтому в наши дни в системе медицинского образования особенно актуальна биоэтика.
Собственно, в изучении фундаментальных нравственных норм и умении применять их с учетом прав и достоинства пациента и заключается содержание курса биоэтики, без зачета по которой вузы не выдают дипломов врачей.
Именно с этих позиций — прав и достоинства человека — можно подвергнуть критике суждение уважаемого директора Гематологического института о том, что его пациенты не вправе пригласить священника в палату, чтобы помолиться, исповедоваться, собороваться и причаститься. Такое право у пациента все же есть, и оно закреплено в Основах законодательства Российской Федерации об охране здоровья граждан (статья 30):
“При обращении за медицинской помощью и ее получении пациент имеет право на … допуск к нему священнослужителя, а в больничном учреждении на предоставление условий для отправления религиозных обрядов, в том числе на предоставление отдельного помещения, если это не нарушает внутренний распорядок больничного учреждения”.
Уважаемый академик упрекает “попов” в том, что они вмешиваются в медицину. Но этот упрек обратим: а допустимо ли врачу, в свою очередь, вмешиваться в церковную жизнь пациентов? Если помимо тела у человека болит душа, может ли врач ее исцелить? Если грехи давят, может ли врач их отпустить? Не может — тогда пусть следует клятве Гиппократа, в которой есть и такая позиция: не оперируй, если ты терапевт. Делай свое дело и не мешай другим.
Соглашусь с тем, что батюшка может вызвать недоумение. К примеру, почему он посещает больных в “спецодежде”? Только потому, что его служение предполагает совершение таинств. До больницы священник может добраться в обычной одежде, но у постели больного он — при исполнении. Во время исповеди епитрахиль — это своего рода скальпель и одновременно обезболивающее и ранозаживляющее средство. Никого же не возмущает спецодежда хирурга в операционной. Другое дело, что ничто не мешает священнику поверх своей “спецодежды” надеть белый халат и выполнять все остальные режимные требования администрации.
Андрей Иванович упрекает христиан в том, что они дерзают сметь свое суждение иметь относительно производства абортов. Но детоубийство — это не вопрос только веры; в конце концов, верующих не так уж много. Прежде всего, это вопрос нравственного сознания. Как отмечает уважаемый академик, “этически это очень сложный вопрос”.
Невозможно отрицать тот факт, что при аборте уничтожается не просто сгусток биомассы, а новая уникальная человеческая (ДНК!) жизнь на эмбриональной стадии ее развития. Так что проблема “не убий” все же встает здесь во всей своей остроте.
О том же свидетельствует нравственное сознание. Как только женщина понимает, что беременна, она осознает себя матерью. А материнство всегда двухсубъектно: это всегда еще и ребенок. И между ними возникают совершенно особые отношения. По чеканной формулировке И.В. Силуяновой, для нравственного сознания как матери, так и всех окружающих людей, этот еще не родившийся малыш становится объектом моральной рефлексии и субъектом моральных прав.
Косвенным подтверждением тому служит постабортный синдром. Никому и в голову не придет впадать в депрессию после удаления бородавок, папиллом, злокачественных образований и т.п. Вроде бы такие же сгустки биомассы, размеры которых могут быть примерно теми же, что и в случае аборта. Но диаметрально противоположны совестные реакции на удаление опухоли и изничтожение ребенка.
Не стоит забывать и о мощном противоабортном движении. И в то же время что-то не слышно о массовых акциях около парикмахерских, в которых человека тоже лишают части его тела.
Стало быть, аборт — это не обычная медицинская процедура. Здесь имеет место именно нравственный протест, поскольку речь идет о человеческой жизни, которая превращается в разменную монету пользы, экономии, комфорта и т.д. И в этом отношении аборт ничем не отличается от эвтаназии.
Я готов согласиться с Андреем Ивановичем в том, что при внематочной беременности нет практически никаких шансов выносить ребенка, а угроза жизни женщины крайне высока. И тогда прерывание беременности — это вынужденная мера. Но это случается редко. В таких случаях верующая женщина не отлучается Церковью от евхаристического общения, хотя и исполняет особое молитвенное правило о погибшем ребенке.
В заключение — о теологии. Я не сторонник немедленного введения теологии в ВАК. Но есть ее предмет (иррациональные миры религий) и есть методология (рационализация, логическое осмысление религиозного знания и опыта). Есть религиозная молодежь. Есть научные традиции, которые прервались в России, но сохранились на Западе. Россия участвует в Болонском процессе. И эти соглашения требуют от России признавать статус дипломов по теологии, которые выдают западные вузы. Если мы хотим отдать нашу систему образования на откуп тем дипломированным специалистам, которые будут приезжать в нашу страну из-за рубежа, то лучший способ для этого — запретить теологам учиться и защищаться.
Я же считаю, что лучшее лекарство от невежества — просвещение. Запрет теологии просто нерационален. Но ее введению в ВАК должна предшествовать долгая и кропотливая подготовительная работа. Иначе мы рискуем получить по этой специальности не теологов, а визионеров, контактеров и тому подобных персонажей.
Прав уважаемый Андрей Иванович в главном: только дипломированный и желательно “остепененный” специалист должен иметь доступ к больным и к студентам. И если профильный вуз и ВАК признали его уровень и его вклад в науку, совершенно неважно, какой статус усваивает ему религиозная община. Он может быть кем угодно — атеистом, агностиком, верующим. Главное, он должен быть специалистом.
Православию не свойственно жесткое разделение Церкви на духовенство и мирян. Характер служения сам по себе не делает человека ближе к Богу. Более того, даже вне Церкви человек может служить Богу своими делами и своей жизнью. Этим объясняется надежда Церкви на светлое посмертие даже для атеистов, которым в этом случае все же придется как-то объясниться с Богом на предмет своего прижизненного отказа от общения с Ним. Христос на Кресте умирал за всех.
Хотелось бы надеяться, что в ходе таких вот дискуссий нам удастся отказаться от теории заговора и презумпции заведомой виновности тех, кто мыслит иначе, независимо от того, к какому лагерю принадлежим мы и наши оппоненты.
В частности, хотелось бы еще раз акцентировать внимание на том, что религиозность исследователя не ставит под вопрос его компетентность. Подобно тому, как врач сочетает в своем служении научное знание и милосердие, верующий ученый умеет четко методологически различать факты науки и факты веры. И не жертвовать первыми в пользу вторых.
И последнее. По точному наблюдению Андрея Ивановича, при всех идейных расхождениях мы остаемся в едином пространстве этики. Если всерьез продумать все следующие отсюда выводы, обнаружится, что у нас гораздо больше точек соприкосновения, чем может показаться на первый взгляд.